Одно из самых важных отличий трилогии от вышедшего в 1958 году фильма – история ранения Устименко, которое в книге оказывается куда более страшным.
«Тёплая, розовая, в сбившейся косынке, только что проснувшаяся, над ним склонилась Вера с поильником.
— Куда я ранен? — спросил он строго.
— Только повреждение мягких тканей, Володечка…
— Не ври! — велел он. И, отдышавшись, осведомился: — Руки, да?
Губы её дрогнули сочувственно и жалостливо».
Он, прекрасный хирург, не может владеть руками: «Два пальца левой руки служили Володе безотказно — ими он брал из разорванной пачки тоненькие папироски-гвоздики и курил их одну за другой» - и это всё, что он сейчас может, хотя уже перенёс две операции… Ему постоянно приходится терпеть боль, из-за которой он почти требует ампутировать себе правую кисть. Все врачи, искренне сочувствующие ему, говорят в лучшем случае: «Не могу не напомнить, что кроме нашей с вами специальности существует ещё порядочно интересного на белом свете».
И, как кажется ему, - выход из создавшейся ситуации: «Устименко вдруг серьёзно и даже деловито впервые подумал о самоубийстве. Это был такой простой выход из положения, что ему даже перехватило дыхание. Если у человека отнимают его дело, рассуждал он, если у него отнимают смысл его жизни, отнимают смысл самого понятия счастья, то для чего тянуть лямку, убивать время преферансом и спиртом и, по существу, затруднять других процессом своего доживания, не жизни, а именно доживания? Зачем?»
Спасает его чувство собственной востребованности, когда врачи просят его консультации, помощи.
И вот тут снова в его жизни появляется Вера Вересова. Да, конечно, это её письмо сыграло свою немалую роль в том, что врачи заинтересовались опытом Устименко. Но можно ли верить ей во всём? В дальнейшем, появившись у Володи, Вера «давала ему понять со свойственной ей многозначительной иронией, что очень многое было тут подстроено не без её руководства и участия». Наверное, действительно она многое сделала. Но ведь о деятельности врача-консультанта для Устименко речь шла и раньше. И, простите, никак не поверю, к примеру, что, именно она сподвигла прилететь к Володе Ашхен («За каким лешим ей мчаться на аэроплане?»); возможно, просто упомянула о его состоянии – и этого было достаточно: мы слишком хорошо знаем о ненависти Ашхен к Вере (ненависти, перенесённой даже на Любу Габай), чтобы поверить, будто причиной её приезда послужили «некоторые действия» Веры Николаевны.
Кстати, суровый разговор Ашхен («Руку вам мы не ампутируем. Неврому вы переживёте,.. а вот потерю профессии вы не переживёте никогда»), как мне кажется, во многом, хоть и не сразу, подействовал на Устименко.
А сейчас Вера стремится, отстранив всех, единолично действовать в интересах Устименко (а только ли в его?) Она устраивает статьи в газетах, которые после будет рассылать нужным людям, не считаясь с тем, что Володю они подчас возмущают «украшательством». Конечно, во многом они свою роль сыграли, но ведь Устименко не тот человек, который в жизни руководствуется чужой волей.
Есть ли у него настоящее чувство к Вере? Автор скажет: «Так они и уснули в эту ночь — тесно прижавшись друг к другу и совсем разные, совсем отдельные люди».
Конечно, он понимает, что многим ей обязан, но… И вот результат – он «думал, что это она написала то письмо, которое помогло ему выжить, и что он должен испытывать чувство благодарности к ней, и что очень, пожалуй, дурно в нём какое-то "очерствение души" — никакой благодарности он не испытывал, и даже думать об этом письме ему было неприятно»; «подумал, что, кроме неё, у него никого нет в этом мире, и от этой мысли ему не стало ни весело, ни счастливо, ни даже просто спокойно. Он отметил для себя этот факт, и больше ничего».
А действует Вера, преследуя совершенно определённую цель. Она заявит мужу: «Ты, конечно, талантище и величина, но немножко, чуть-чуть размазня, миленький мой. Тебе дрожжи нужны, а я и есть такие именно дрожжи. Ты только доверься мне, пойми, какую силищу тебе Бог дал в жёны, и мы с тобой горы своротим».
Из случайно прочитанного письма Цветкова он узнает, что по пути к нему Вера уже всё приготовила; будет же сказано: «Назначение по обоим каналам — и по нашему и по его (сиречь твоего супруга) — будет изготовлено. Вл. Аф. несомненно заслужил назначение самое почётное и самое для него удобное. Темочку для диссертации — сыщем, их, этих темочек, пропасть, нужно только отыскать умненько, чтобы всё прошло не только торжественно, а и с тем элегантным шумом, который во все эпохи споспешествует настоящему успеху. Вл. Аф. я берусь подготовить к защите именно той темы, которая мне представится достойной не только его самого, но и общего нашего благополучия».
Но не понимают ни Цветков, ни Вера, что, имея «все права на спокойную и удобную жизнь», Володя вовсе и не стремится к ней. Вспомним его слова: «Вот бы, знаешь, так прожить свою жизнь, чтобы действительно "И вечный бой! Покой нам только снится…"» Он станет просить жену: «Знаешь, Веруня, пожалуйста, никогда не надо в нашей жизни ничего организовывать. Не надо этой деловитости, энергии, напора. То, что должно быть, то будет непременно…»
Именно поэтому, несмотря на естественные сомнения, не идти в госпиталь, «когда его звали, не решался, потому что не до конца верил своей жене».
И ещё до письма Цветкова произойдёт его столкновение с Верой, возмутившейся его почти уже принятым решением ехать главврачом в Унчанск («Больница, работа, подёнщина — вздор, — глядя в Володины глаза, раздельно и внятно произнесла Вера. — Не туда лежит твоя дорога, Володечка! Это затянет, ты завязнешь, завертишься, понимаешь?») и найдёт верные слова для её деятельности: «Это всё пакость! И ты не можешь не понимать, ты не имеешь права не понимать, а если всё-таки не понимаешь, то я заставлю тебя прекратить спекуляцию моей, чёрт бы её побрал, судьбой».
И ещё до всех этих разговором увидим мы главное: «чудовищную работу», делаемую Устименко, когда он часами занимается тренировками, сначала с мячиком – и добивается того, что «мячик вообще перестал скакать — теперь не он командовал Устименкой, а Володя им». Он не хочет, чтобы кто-то видел, как «вначале слабые, почти беспомощные пальцы его то и дело выпускали мячик» (а больше всего не хочет помощи Веры), а потому «запирался на все крюки и замки». Затем один из тех, кому он помог консультацией, самый первый, Саранцев, «инженер, выдумщик, изобретатель и упрямец», придумывает для него «приборчики»: и «тренажёр экстра», и другой «действительно преполезный аппарат». И постепенно пальцы возвращают свою подвижность… Постепенно: «с виду совершенно нормальные руки, теперь их привели в порядок. Они работают: он может отрезать ломоть хлеба; очень стараясь, может свернуть самокрутку из махорки, может даже зажечь спичку».
Но он уже всё больше думает о возвращении к хирургии («Дело, — прошептал он злым голосом, — отдайте мне моё дело! Слышите? Я не могу без него!»)
И очень символично, что именно в тот день, когда все празднуют Победу, он проводит свою первую операцию. Нет, не в госпитале, конечно: сейчас он занимается кактусами.
Я мало понимаю в кактусоводстве – видимо, проводит он какую-то прививку, раз собирается «скрепить подвой с привоем» (может быть, кто-нибудь объяснит?). Но в какой-то момент будет работать, «забыв про руки и про то, что он калека… И хоть это была ещё не совсем работа, лишь преддверие к ней, — он вновь жил, как должен жить человек».
Ему приходится работать с «крошечными, заранее приготовленными колючками кактуса». И всё получается. «Его руки делали теперь сами то, что должны были делать, он выдрессировал их силой своей воли, он принудил их повиноваться, и в день Великой Победы он праздновал ещё и свою Победу».
И будет верно сделанный вывод: «Видишь? Ты всё-таки ещё пригодишься!» Одержана самая главная победа – победа над собой.
*******************
В конце второй книги мы увидим возвращение Устименко в Унчанск. Евгений расскажет Варе: «Хромает заметно. Опирается на палку. Без палки, видимо, ходить ещё не может. Если по чистой совести, конечно, инвалид…»
Но она увидит его иным: «Он шёл быстро, опираясь на палку, но свободно и широко при этом шагал. Ничего жалкого не было в его походке, это шёл сильный и здоровый человек, немного в свое время пострадавший на фронте».
Он приходит туда, где нет ничего – только «груда взорванных развалин, из которых торчали искорёженные железные ржавые балки», но где ему предстоит строить новое здание больницы.
Варя видит его лицо: «он стоял над этими развалинами так, как будто не замечал их, как будто не развалины — уродливые и скорбные — раскинулись перед ним, а огромный пустырь, куда привезены отличные материалы, из которых строить ему новое и прекрасное здание — чистое, величественное и нужное людям не меньше, чем нужен им хлеб, вода, солнечный свет и любовь». Затем автор расскажет нам о внутренних сомнениях Володи, его спорах с самим собой, но этого никто не узнает.
И последние строки книги прозвучат торжествующим гимном: «Делатель и созидатель — стоял, опираясь на палку, под длинным, нудным осенним дождем. И не было для него ни дождя, ни развалин, ни усталости - ничего, кроме дела, которому он служил».
Если статья понравилась , голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Путеводитель по циклу здесь
Навигатор по всему каналу здесь