В феврале 1613 года в полуразрушенном Успенском соборе Кремля несколько сотен делегатов решали судьбу страны. Среди кандидатов на трон был человек, который буквально год назад выгнал врага из этих стен. Его не выбрали.
Выбрали шестнадцатилетнего мальчика, который в это время прятался в монастыре под Костромой.
История любит называть это мудростью боярства. Я склоняюсь к другому объяснению. Но сначала — о том, как всё к этому пришло.
Начало XVII века было для России временем, когда государство разваливалось не по дням, а по часам. Династия Рюриковичей прервалась. На трон претендовали самозванцы, поляки, шведы и собственные бояре. Польский король Сигизмунд III сумел добиться невозможного: часть русского боярства официально признала его сына Владислава царём. Москва была занята польскими гарнизонами. Страна фактически переставала существовать.
Спасение пришло снизу.
Народные ополчения — явление для той эпохи беспрецедентное. В них объединялись люди разных сословий: дворяне, купцы, казаки, крестьяне. Первое ополчение, сложившееся в 1611 году, распалось из-за того, что его вожди не смогли договориться между собой. Амбиции оказались сильнее интересов страны. Это была не редкость для Смутного времени — редкостью было другое.
Во Втором ополчении появился человек, у которого амбиций, судя по всему, не было вовсе.
Дмитрий Михайлович Пожарский к тому моменту уже был серьёзно ранен в одном из московских боёв. Его авторитет среди простых людей и знати был одинаково высок — редкое сочетание для любой эпохи. Он умел делегировать: всю хозяйственную и финансовую часть ополчения он отдал в руки нижегородского купца Кузьмы Минина, и тот справился блестяще. Пожарский понимал: победа требует не одного героя, а слаженной работы.
В октябре 1612 года ополченцы освободили Москву.
А уже в январе следующего года в Успенском соборе начал работу Земский собор — крупнейшее представительное собрание той эпохи. По разным подсчётам, туда съехалось от 700 до 1500 делегатов со всей страны.
Формальных оснований избрать Пожарского было больше, чем у любого другого кандидата. Он лично возглавил освободительный поход. Он не запятнал себя сотрудничеством с оккупантами — и это в эпоху, когда многие бояре успели послужить и самозванцам, и польскому королю. Он умел договариваться с разными людьми, не прибегая к насилию. И, наконец, он сам был Рюриковичем: его семья происходила из стародубской ветви этой древней династии.
Казалось бы, выбор очевиден.
Но именно те бояре, которые успели побывать на службе у интервентов, имели на соборе немалый вес. И они прекрасно понимали, что с человеком вроде Пожарского им будет неуютно. Он был известен великодушием — однажды помиловал даже того, кто покушался на его жизнь. Но великодушие — это не забывчивость. А память у него была хорошая.
Была и другая версия, которую потом охотно тиражировали уже при Романовых: род Пожарских якобы был недостаточно знатен. Звучит неубедительно. Знатности потомка Рюрика было вполне достаточно.
Самое правдоподобное объяснение — самое простое. Пожарский не хотел трона.
Современники отмечали его простоту в общении, полное отсутствие высокомерия. Он воспринимал своё участие в ополчении как долг, а не как карьерный манёвр. Когда нужда миновала, он не цеплялся за роль спасителя отечества — он просто вернулся к службе.
Это не случайность. Это закономерность.
Люди, которые по-настоящему спасают страны в критические моменты, редко рвутся управлять ими после. Они приходят, когда больше некому. И уходят, когда дело сделано.
Михаил Романов получил трон. Пожарский получил боярский чин и поручения — которые исправно выполнял до конца жизни. Он руководил приказами, водил войска, сопровождал царя в паломничествах. Доверие новой династии к нему было полным — что само по себе говорит о многом.
В 1635 году он похоронил первую жену, с которой прожил долгую совместную жизнь и вырастил шестерых детей. Вскоре женился снова. Детей во втором браке не было.
Скончался Дмитрий Михайлович в 1642 году, не дожив до шестидесяти пяти лет.
Долгое время его могила считалась утерянной. Только современные исследователи установили: он покоится на территории Спасо-Евфимиева монастыря в Суздале — в родовой усыпальнице Пожарских.
Человека, который мог стать царём, похоронили в фамильном склепе. Без помпы. Без монументов, которых он заслуживал. Первый памятник ему и Минину — тот самый, что стоит у Красного пожарища в Москве — был открыт лишь в 1818 году, через 176 лет после освобождения Москвы.
Большинство об этом не думает. А зря.
Потому что именно в этом разрыве — между тем, что человек сделал, и тем, что он взял себе взамен — и есть подлинная мера его величия. Романовы правили триста лет. Их помнят как династию.
Пожарского помнят как человека.