«Последний вечер дяди Серёжи»
Друзья, дядя Серёжа прожил у нас пять дней.
Пять дней — это немного. Но иногда пять дней весят больше, чем восемнадцать лет молчания. Это я вам как младенец говорю. У меня самого вся жизнь — меньше года, но я уже это понял.
На пятый день за завтраком дядя Серёжа сказал:
— Завтра уезжаю.
Бабушка Зина ничего не ответила. Только подвинула ему тарелку с блинчиками. Самую полную.
За столом стало тихо.
— Серёж, — сказал папа Витя, — может, ещё побудешь?
— Нет, Витя. Мне домой надо. Там дела. Там внуки.
— Ну, внуки подождут.
— Витя, — мягко сказал дядя Серёжа. — Не подождут. Это я ждал. Восемнадцать лет. Не надо так.
Папа замолчал. Мама Лена смотрела в свою чашку.
Я в детском стульчике смотрел на дядю Серёжу.
Он был спокойный. Не грустный — именно спокойный. Как человек, который сделал то, что должен был сделать, и теперь ему хорошо.
После завтрака дядя Серёжа попросил бабушку Зину пройтись с ним по саду. Просто так. Медленно. Они ходили долго — я видел их из окна. Бабушка что-то рассказывала, показывала рукой на грядки, на яблоню, на забор. Дядя Серёжа слушал и кивал.
Потом они остановились у старой скамейки в углу сада. Сели. И больше не разговаривали — просто сидели рядом. Брат и сестра. Под яблоней.
Геннадий Палыч вышел на веранду, увидел их и сразу вернулся в дом. Правильный человек.
Папа Витя начал было идти в сад, но мама взяла его за руку.
— Не надо, Вить.
— Я просто хотел…
— Не надо.
Папа остановился. Кивнул.
Я сидел на маминых руках и смотрел в окно на двух пожилых людей на скамейке. И мне казалось, что я понимаю что-то, для чего у меня ещё нет слов. Что-то про время. Про то, что оно идёт всегда вперёд. И про то, что иногда надо успеть сесть на скамейку рядом с человеком, пока ещё можно.
Вечером накрыли стол во дворе. Никто не договаривался — просто само получилось. Папа вынес стулья. Мама нарезала помидоры с огурцами. Бабушка Зина достала из погреба варенье и соленья. Бабушка Тамара взяла бутылку хорошего вина, которую берегла с начала лета.
Пришли Колька с тётей Люсей. Тётя Люся принесла свои оладушки. Колька принёс арбуз — огромный, как он сам.
— Откуда такой? — изумился папа.
— Вырастил, — скромно сказал Колька.
— Сам?
— Сам.
— Коль, ты же из города.
— Ну и что.
Дунай устроился под столом. Рыжик занял своё законное место на заборе. Глафира бродила поодаль. Петух, имя которому так никто и не придумал, сидел на крыльце с видом человека, которого не позвали, но он пришёл сам.
Когда все расселись, дядя Серёжа встал.
— Можно я скажу?
— Говори, Серёжа, — тихо сказала бабушка.
Дядя Серёжа помолчал секунду.
— Я хочу сказать спасибо. Вам всем. Что приняли. Что не выгнали. — Он усмехнулся. — Зинка могла.
Бабушка Зина фыркнула.
— Могла, — повторил дядя Серёжа.— Но не выгнала. И вот я сижу тут. И мне, понимаете, хорошо. Последний раз мне так было хорошо, наверное, вот на той скамейке. Когда нам с Зинкой по восемь и пять лет было. В Тамбовской.
Он посмотрел на меня.
— А у этого молодого человека — всё ещё впереди. И скамейка та тоже ждёт. Я договорился с нотариусом, Витя. На следующей неделе оформим. Дом его.
Папа Витя прокашлялся.
— Спасибо, Сергей Петрович.
— Не за что. Просто чтобы корни были.
Выпили. За корни. За встречи. За то, чтобы не ждать восемнадцать лет.
Потом тётя Люся достала телефон и включила музыку. Старую. Медленную.
— Люсь, ты что это? — спросил Колька.
— Танцуй! — скомандовала тётя Люся.
— Я не умею.
— Я знаю. Танцуй.
Колька вздохнул. Встал. Потоптался. Тётя Люся взяла его за руку — и они закружились по двору. Неловко, смешно, счастливо.
Бабушка Зина посмотрела на Геннадия Палыча.
Геннадий Палыч встал первым. Протянул руку.
— Зинаида Петровна.
— Гена, я не танцевала лет двадцать.
— Ничего. Я тоже наступаю на ноги.
Бабушка Зина засмеялась. Взяла его за руку. Встала.
Папа Витя потянул маму Лену.
— Лен.
— Тимошу куда?
— В стульчик.
— А он не заплачет?
Они посмотрели на меня. Я сидел в стульчике с зайцем без уха и смотрел на танцующих взрослых с таким видом, как будто специально пришёл на этот концерт.
— Не заплачет, — сказал папа.
Мама засмеялась. Папа взял её за руку. И они тоже пошли.
Дядя Серёжа сидел рядом со мной. Смотрел на танцующих. На лице у него было такое выражение, которое я запомнил навсегда — хотя мне было восемь месяцев и я запоминаю ещё не всё. Это было лицо человека, которому хорошо. По-настоящему. Без оговорок.
Он покосился на меня.
Я покосился на него.
— Ничего семья, — сказал он тихо. — Правда, Тимофей?
— Па, — согласился я.
Дядя Серёжа кивнул.
Над нами было небо. Звёздное, августовское, огромное. Такое, какое бывает только на даче. Только в конце лета. Только когда все, кого любишь, рядом.
Утром дядя Серёжа уехал.
Бабушка Зина вышла его провожать. Они обнимались у калитки. Долго.
— Ты звони, — сказала бабушка.
— Буду звонить.
— Каждую неделю!
— Каждую неделю, Зин.
— И на Новый год приедешь.
— Приеду.
— Обещаешь?
Дядя Серёжа посмотрел на неё. Помолчал секунду.
— Обещаю, — сказал он. — Постараюсь.
Бабушка кивнула. Не стала уточнять. Они оба понимали, что «постараюсь» — это честнее, чем «обещаю». И что иногда честность — это и есть любовь.
Внедорожник уехал. Бабушка Зина стояла у калитки и смотрела вслед. Долго.
Потом повернулась. Увидела, что я у мамы на руках — меня вынесли на воздух.
Подошла. Взяла меня.
— Ну, Тимош, — сказала она. — Нас с тобой двое теперь. Самые главные свидетели.
— Па, — подтвердил я.
Продолжение — в следующей серии.
Предыдущая история здесь: