Мать стояла у порога чужой, дорогой квартиры и улыбалась. Именно это и было невыносимее всего: она улыбалась так, словно между ними ничего не произошло. Словно не было тех лет, тех слов, того лета, когда всё и сломалось.
Катя смотрела на родителей через приоткрытую дверь. Отец переминался за маминой спиной, разглядывая носки своих ботинок. Поседел. Осунулся немного. Мать, напротив, держалась прямо, с той же фарфоровой улыбкой, которую Катя помнила с детства: улыбкой человека, убеждённого, что мир обязан ему улыбаться в ответ.
— Катюша, доченька, милая. Мы, конечно, предупредить должны были, но вот решили сами, без звонка, сюрпризом.
— Заходите, — сказала Катя.
Голос вышел спокойный. Она сама удивилась.
Родители вошли. Мать медленно обвела взглядом гостиную: высокие потолки, полки с книгами, большое окно с видом на город. На лице промелькнуло что-то между восхищением и обидой.
— Хорошо живёшь, — сказала она таким тоном, каким говорят «могла бы поделиться».
— Присаживайтесь.
Катя не предложила чай. Она не сделала этого намеренно и тут же почувствовала неловкость из-за этого, но не отступила.
Они сели: отец на краешек дивана, мать в кресло, закинув ногу на ногу с видом хозяйки. Катя осталась стоять у окна. Снаружи шумел город. Внутри было очень тихо.
— Катюша, — начала мать, и в голосе её появилась та особая нотка, которую Катя научилась распознавать ещё в детстве, нотка предисловия к просьбе. — У папы со здоровьем нехорошо. Врачи говорят, нужно лечение, а сама понимаешь, сейчас всё платное, и суммы...
— Сколько? — перебила Катя.
Мать осеклась. Видно было, что она готовилась к другому разговору: долгому, с обстоятельными подробностями, с постепенным нагнетанием тревоги. Прямой вопрос сбил её с ритма.
Она назвала сумму.
Катя кивнула. Прошлась взглядом по отцу: тот по-прежнему смотрел в пол. Она пыталась найти в его лице что-нибудь, что заставило бы её смягчиться. Раскаяние. Смущение. Хоть что-нибудь живое. Но отец просто сидел, и это молчание было таким же, как всегда, пассивным, удобным, оставляющим матери говорить за двоих.
— Нет, — сказала Катя.
Мать замерла. Улыбка сошла с лица, и под ней обнаружилось растерянное, почти детское выражение, которое Катя никогда прежде у неё не видела.
— Что значит «нет»? Катя, это папа. Ты понимаешь, о чём мы говорим?
— Понимаю.
— Это здоровье! Это не...
— Вот значит как! — Катя произнесла это негромко, почти спокойно, но что-то в её голосе заставило мать замолчать на полуслове. — Когда деньги потребовались, то "милая доченька", а когда я просила о помощи, то "справишься, не маленькая уже"?
В комнате стало совсем тихо. Только за окном продолжал жить город, равнодушный к чужим счётам.
Мать открыла рот. Закрыла. Потом произнесла тоном оскорблённой невинности:
— Ты об этом? До сих пор? Катя, это было столько лет назад, мы тогда дачу строили, у нас просто не было...
— Я знаю, что вы строили. Вы строили её, пока я мыла тарелки в кафе после пар, чтобы заплатить за комнату. Вы строили её, пока я ела гречку каждый день, потому что на что-то другое не хватало. Вас хватило только чтобы позвонить мне раз в месяц и сказать, что я молодец и справляюсь.
— Ты и правда справилась, — сказала мать. — Посмотри на себя. Посмотри, как живёшь.
— Это не ваша заслуга.
В словах не было злости. Просто факт. Мать побледнела.
Отец наконец поднял голову. Посмотрел на Катю. В его взгляде было что-то, что она не смогла сразу разобрать, то ли вина, то ли просьба, то ли просто усталость пожилого человека, которому тяжело сидеть на краешке чужого дивана.
— Кать, — сказал он тихо. Больше ничего.
Она почувствовала, как что-то дёргается у неё в груди. Что-то старое, детское, которое она давно загнала вглубь и накрыла сверху работой, карьерой, самодостаточностью. Это что-то хотело, чтобы она шагнула вперёд, обняла отца, сказала «ладно, папа, всё будет хорошо». Она почувствовала это желание и не двинулась с места.
— Мне нужно подумать, — сказала она. — Я вам позвоню.
Это была ложь, и все трое, кажется, это понимали. Мать встала с кресла с таким видом, будто её незаслуженно выставляют. Отец поднялся тяжело, опираясь на колено.
Катя проводила их до двери. В прихожей мать обернулась, и на секунду показалось, что она скажет что-то важное. Но она только произнесла:
— Ты стала чужой, Катя.
Катя закрыла дверь.
Потом долго стояла в прихожей, прислонившись спиной к двери, и слушала, как за ней стихают шаги.
Ночью она не спала. Лежала и смотрела в потолок, слушая тишину своей дорогой, заработанной своими руками квартиры. Раньше в такие ночи она умела не думать. Выработала это умение ещё в студенчестве, когда думать было слишком больно и слишком дорого: мысли отнимали силы, нужные для другого. Но сейчас что-то сдвинулось.
Отец болен. Это было то, что она знала, и то, что она чувствовала невозможным просто отпустить, даже если очень хотела.
К утру она приняла решение. Не то решение, которого от неё ждали родители. Другое.
Она взяла телефон и нашла в контактах имя, до которого не добиралась уже несколько лет. Маша Орлова. Они вместе сидели за одной партой в пятом и шестом классе, потом разошлись по разным компаниям, но на выпускном вечере снова разговорились и обменялись номерами. Кто-то из общих знакомых рассказывал, что Маша пошла в медицину. Стала терапевтом. Работает в районной поликлинике.
Как раз в том самом районе.
Катя набрала номер, почти не рассчитывая на ответ в такое время. Но Маша взяла трубку после второго гудка, и голос у неё был бодрый, привычный к ранним подъёмам.
— Катька! Вот это сюрприз. Сколько лет...
— Маш, прости, что сразу с делом. Ты ведь в поликлинике работаешь?
Небольшая пауза.
— Работаю. А что случилось?
— Мои родители там, наверное, наблюдаются. Отец. Я хотела спросить... в общем, он приходил к вам? Что с ним?
Маша помолчала дольше. Катя слышала, как та собирается с мыслями, взвешивает, что можно говорить, что нет.
— Слушай, это немного за пределами того, что я обычно делаю, но раз ты спрашиваешь... Я его помню. Григорий Александрович, да? Приходил на осмотр. Мы проверили что нужно.
— И?
— И всё в пределах нормы для его возраста. Артериальное давление чуть повышено, но это стандартная история, таблетки подобрали. Ничего угрожающего, Катя. Правда.
Катя выдохнула. Она не ожидала, что это так важно для неё, это короткое «ничего угрожающего». Что-то внутри, сжатое всю ночь, слегка отпустило.
— Спасибо, Маш.
— Погоди, — сказала Маша, и в её голосе появилось что-то осторожное. — Я понимаю, почему ты спрашиваешь. Они приходили не так давно. И... ну, в маленьком городе всё друг друга знают. Соседи их уезжают. Продают участок.
Катя замерла.
— И?
— Ну и... говорят, твои родители очень хотят его выкупить. Объединить с вашим старым. Якобы давно об этом мечтали. Деньги ищут.
Тишина была очень долгой.
— Я поняла, — сказала наконец Катя. — Спасибо тебе, Маш. Правда.
Она положила трубку и сидела с телефоном в руках, глядя на экран. Потом медленно поднялась, подошла к окну. Город просыпался внизу: первые машины, первые пешеходы, бледное утреннее небо.
Она думала о дачном участке. О том, сколько лет его строили. О том, как каждое лето, когда она была маленькой, отец говорил: «Вот достроим, и заживём». Потом она выросла, и он всё ещё говорил это, но она уже перестала верить. Потом она уехала.
А теперь они хотят ещё один участок. Соседский. Чтобы объединить. Чтобы всё-таки «зажить».
Катя закрыла глаза. В темноте за веками проплыло лицо отца с дивана: усталое. Мамина фарфоровая улыбка. «Ты стала чужой, Катя».
Может быть. Может быть, стала.
Но чужой она стала не сама. Её этому научили. Долго, терпеливо, не замечая, что учат.
Она открыла телефон и нашла номер матери. Долго смотрела на него. Потом нажала «удалить контакт».
Потом нашла отца. Посмотрела на имя в телефоне: «Папа». Простое слово. Четыре буквы, в которых умещалось столько всего, чего уже не вернуть. Она помнила, как маленькой девочкой сидела у него на плечах, и весь мир был виден сверху, и ей казалось, что так будет всегда.
Потом он стал строить дачу. А она перестала быть маленькой девочкой. А он так и не заметил, в какой момент это произошло.
Она удалила и этот контакт.
За окном рассвело окончательно. Город жил своей обычной жизнью, не зная и не интересуясь тем, что одна женщина только что закончила какую-то долгую, тянувшуюся годами историю. Возможно, освободилась. Возможно, потеряла что-то, что, может быть, уже давно было потеряно, просто ещё числилось в наличии.
Катя заварила кофе, открыла ноутбук, дала себе минуту просто посидеть с чашкой у окна.
Потом начала новый день.