Чужое лицо. Часть 2. Зеркало
В зеркале над раковиной стояла женщина. Марина вздрогнула и оглянулась, но в туалете никого не было.
Она оттягивала это четыре дня. Умывалась наскоро, отводя глаза, как отводят их от чужого окна. А на пятое утро встала, дошла до раковины и заставила себя поднять голову.
Женщина в зеркале была худая, бледная, с тенями под глазами. Русые волосы слиплись, отросли у корней. Незнакомка смотрела на Марину устало и настороженно, и Марина смотрела на неё так же.
Кто это.
Она знала кто. Это она, Марина, тридцать четыре, палата неврологии, пятый день. Лоб, нос, губы, всё на месте, всё чёткое до поры на коже. Зрение работало идеально, как и раньше. А лицо в зеркале было лицом чужого человека.
Марина подняла руку, медленно. Женщина напротив подняла руку.
Марина коснулась щеки. Та коснулась щеки.
Только так и узналось. Не по лицу, а по тому, что отражение повторяло её движения. Если бы оно вдруг застыло, она не смогла бы сказать, её это лицо или нет.
Из крана сорвалась капля, тихо щёлкнула о дно раковины. Под босыми ступнями холодил кафель. Марина опустила воду, плеснула в лицо, не глядя, и вытерлась казённым жёстким полотенцем.
Уходя, она не обернулась на зеркало. Незнакомка осталась там одна.
* * *
К обеду в коридоре поднялся шум. Громкий голос, знакомый до того, что в груди стянуло, катился по отделению, как тележка по неровному полу.
– Так, а где у вас тут седьмая палата? Седьмая, я спрашиваю.
Дверь распахнулась. В палату вошла полная женщина в синем плаще, с двумя пакетами и сумкой через плечо, очки на цепочке съехали на грудь. От неё пахнуло морозной улицей, потом духами, теми самыми, ландышевыми, которыми пахло сколько Марина себя помнила.
– Мама, – сказала Марина и сама удивилась, как быстро вышло слово.
Узнала сразу. Не лицо. Голос, духи, эту манеру входить так, чтобы сразу заполнить собой комнату. Вера Павловна бросила пакеты на тумбочку, кинулась, обхватила, прижала. Руки были мягкие, тёплые, и от кофты пахло домом и валерьянкой.
– Девочка моя. Худющая-то какая. Кожа да кости. Это что они тебя тут, не кормят, что ли.
Марина уткнулась ей в плечо. И пока не поднимала головы, всё было правильно. Это была мама. Целиком, без зазора.
А потом отстранилась, посмотрела.
Перед ней было лицо немолодой женщины. Седые волны после парикмахерской, морщины у глаз, родинка на скуле. Лицо помнилось по тысяче раз, по детству, по каждому утру, и не совпадало ни с чем. Просто лицо. Чужое.
Марина смотрела и искала. Должно было ёкнуть, отозваться. Не отзывалось.
Вера Павловна заметила. Заметила сразу, как замечают матери.
– Ты чего на меня так? – Голос дрогнул. – Мариночка, ты чего? Я это, мама твоя. Не признаёшь, что ли, родную мать?
– Узнаю, мам, – сказала Марина. – Узнаю.
– А смотришь как неродная. – Вера Павловна выпрямилась, обиженно поджала губы. Потом обида сползла, и под ней проступил испуг. – Мариночка. Ты меня правда видишь?
И тут Марина сказала вслух. Впервые. Запнулась, выговорила:
– Вижу, мам. Я тебя вижу. Просто... – Горло сжалось. – Я лиц не вижу. Совсем. Смотрю на тебя и не могу узнать, что это ты.
Вера Павловна замолчала. Сумка сползла с плеча, она поймала её, не глядя.
– Это как же не видишь, – сказала она наконец, медленно, не понимая. – Да вот же я. Стою перед тобой. Ты на меня глядишь. Глаза-то целые?
– Целые, мам. В том и беда.
– Так чего ж тогда. – Вера Павловна растерянно оглянулась, будто искала, у кого спросить. – Глаза целые, а мать не узнаёшь. Так не бывает, Марин.
Марина молчала. Объяснить было нельзя. Она и сама не понимала, как это бывает, только жила теперь внутри этого каждую минуту.
Мать села на край кровати, тяжело. Взяла дочь за руку, стала гладить, как маленькую.
– Ну ничего, ничего. – Голос снова стал командным, привычным, за этим командным она прятала страх. – Это пройдёт. Отлежишься, окрепнешь, и всё вернётся. Я бульону наварила, ешь. Кому говорю. И мёд тут, мёд по ложке утром.
Она разбирала пакеты, доставала судки, банки, что-то роняла, поднимала. Говорила без остановки, перебивала сама себя, и Марина поняла: мать держится за эти банки и судки, чтобы не держаться за страшное. Так было легче им обеим.
* * *
Вечером Марине разрешили ходить по отделению, и она вышла в коридор, размять ноги. Пахло столовой и мокрым после уборки полом. Где-то под потолком бубнило объявление, неразборчиво.
У окна на подоконнике сидела девочка. Лет шесть, в пижаме с зайцами, болтала ногами в тапках на два размера больше. Рядом лежал альбом и рассыпанные карандаши.
– А вы из седьмой, – сказала девочка деловито. – Я видела. Меня Соня зовут. Я тут с мамой, у неё почки.
– А меня Марина.
– Я знаю. – Соня независимо повела плечом. – Хотите, покажу? Я кошку рисую.
На листе сидела рыжая кошка с непомерными зелёными глазами и улыбкой до ушей. Марина села рядом, на холодный подоконник, потянуло сквозняком от рамы.
– Красивая. Зелёные глаза ей идут.
– Это волшебная кошка. Она всех помнит. – Соня дорисовала кошке третий ус с одной стороны. Потом подняла голову, посмотрела прямо, по-детски, без обиняков. – А вы меня завтра вспомните?
Марина замерла с карандашом в руке.
Честный ответ был один, и она его знала. Завтра она пройдёт мимо этой девочки в коридоре и не узнает. Другая пижама, другой свет, и лицо, которое сегодня перед ней, завтра рассыплется на черты.
– Знаешь, – сказала Марина осторожно, – лицом, может, и не вспомню. У меня сейчас с этим плохо, болею. Но я вспомню, что тебя зовут Соня. И что ты рисуешь кошек с зелёными глазами. И что у этой кошки три уса слева.
Соня подумала. Идея ей, кажется, понравилась.
– Тогда я завтра приду в этой же пижаме. С зайцами. Чтоб вы точно.
– Договорились.
Девочка кивнула, серьёзно, как кивают взрослые при сделке, и вернулась к усам. А вопрос остался висеть в Марине, простой и детский, тяжелее всех, что задавали ей взрослые. Вспомните ли вы меня завтра. Нет, Соня. Лицом не вспомню никого. Но кое-что, оказывается, вспомнить всё-таки можно.
* * *
Гринько позвал её утром, в свою каморку у поста. Кабинетом это назвать было трудно: стол, два стула, на стене потрёпанные атласы мозга, цветные, в разводах от старых протечек. Пахло бумагой и кофе, давно остывшим в стакане.
– Садитесь, Марина Сергеевна. – Он кивнул на стул. Сам сел напротив, очки сдвинул на лоб, потёр глаза. Пальцы в синих пятнах от ручки. – Вчера к вам нейропсихолог приходила, помните? Тесты, картинки.
– Помню. Я половину провалила.
– Вы не провалили. – Гринько чуть усмехнулся. – Вы дали нам ровно ту картину, которую мы искали. Теперь я могу сказать прямо. Раньше не хотел, пока не убедился.
Он положил руки на стол, сцепил пальцы. Помолчал, подбирая слова попроще.
– Есть такая штука, называется прозопагнозия. По-русски лицевая слепота, хотя слепота тут слово неточное. Вы же видите? Видите хорошо.
– Вижу всё. До поры на коже.
– Вот. – Он кивнул, точно она подтвердила важное. – Глаза у вас в порядке, проверили. Память в порядке, ум в порядке. Вы человек как человек, и не вздумайте думать иначе.
Он сделал паузу, коснулся пальцем своего затылка, сбоку, ближе к виску.
– А вот тут есть участок. Веретенообразная извилина, если по-научному. Грубо говоря, кусочек мозга, который из всех чёрточек собирает лицо в одно целое и говорит вам: вот это он, вот это она. За долю секунды, сами не замечаете. Вот этот участок у вас воспаление и задело.
Марина слушала как редактор слушает чужой текст. Цеплялась за слова, переспрашивала.
– То есть черты я вижу, а собрать в человека не могу.
– Точно. Конструктор есть, инструкции нет. Детали все, а картинки на коробке нет.
– Зрение сто процентов. – Марина усмехнулась криво. – Просто бесполезное.
Гринько не улыбнулся в ответ, но в глазах что-то отозвалось.
– Не бесполезное. Вы же мать узнали? Сами говорите, по голосу, по духам. Лицо это не единственная дверь к человеку. Просто самая быстрая. У вас её прикрыло. Будем искать другие.
– А лицо вернётся?
Он не отвёл взгляд, и пауза вышла честная, не та, которой гасят.
– Бывает по-разному. Кому-то отпускает частично. Кто-то учится жить иначе и живёт неплохо. У вас поражение не из лёгких, врать не стану. Может, что-то и вернётся. А может, и нет. – Он снова потёр глаза. – Я вам обещать чудо не буду. И пугать не буду. Будем работать с тем, что есть.
Марина смотрела на атласы за его спиной. Цветные доли мозга, подписанные мелким шрифтом. Где-то там, на её собственной картинке, был погасший участок размером, наверное, с горошину. И за эту горошину держалась вся её жизнь, а она и не знала.
– Спасибо, что прямо, – сказала она.
– Это самое малое. – Гринько встал, табурет скрипнул. – Отдыхайте пока. Разговор у нас будет ещё, обстоятельный, про то, как дальше. Но это когда домой соберётесь. Не сегодня.
* * *
Антон пришёл, как всегда, к вечеру. Принёс мандарины, и от куртки тянуло морозом и улицей. Сел на стул у кровати, тот самый скрипучий.
– Холодно на улице, – сказал он. – Подморозило. Скользко.
– Угу.
Марина смотрела на него и работала. Тихо, про себя, делала то, что велел Гринько, искала другие двери. Борода, тёмная, с проседью у правого угла рта. Брови густые. Шрам белой ниточкой на подбородке. Плечи широкие, рубашка в синюю клетку, та, которую она сто раз стирала. Рост, по которому он сутулится под низким потолком.
Запоминала, как заучивают чужой текст перед сдачей. Это Антон. Борода, шрам, клетка, плечи. Это Антон.
– Ты чего меня разглядываешь? – Он сказал это легко, будто пошутил. Но Марина услышала, как под лёгкостью что-то дрогнуло.
– Так. – Она отвела глаза. – Соскучилась.
Он кивнул, принял. Но Марина заметила, как он чуть отодвинул стул. На полпальца, не больше. Сел подальше, чем садился вчера.
Помолчали. Антон чистил мандарин, дольки складывал ей на салфетку, ровным кружком, как раскладывал всегда. Руки она узнавала лучше лица. Эти руки и чайник чинили, и её держали ночью, когда было плохо.
– Я там фотографию принёс, со свадьбы, – сказал он. – Видела? На тумбочке стоит.
– Видела.
Он, кажется, хотел спросить что-то ещё. Узнал ли ты меня там, на снимке. Узнаёшь ли вообще. Но не спросил, и Марина была за это благодарна.
– Ешь мандарины, – сказал он только. – Витамины.
Поднялся уходить рано. Наклонился, поцеловал в лоб, и губы были тёплые, знакомые, и от этого опять стало не по себе: губы свои, родные, а лицо над ними чужое. Он выпрямился, постоял у двери, словно хотел обернуться и сказать. Не обернулся. Дверь закрылась тихо.
А Марина осталась с кружком мандариновых долек, к которым не притронулась.
* * *
Ночью палата затихла. Антонина Ивановна посапывала, отвернувшись к стене. У двери горела синяя лампочка, тусклая. Где-то далеко по коридору катилась тележка, всё тише, и стихла.
Марина лежала с открытыми глазами и перебирала лица.
Антон. Она помнила про него всё: борода, шрам, как смеётся, как хмурит брови. Помнила словами, до последней чёрточки. А собрать в лицо, увидеть внутри, в темноте, под закрытыми веками, не могла.
Мама. Седые волны, родинка на скуле, очки на цепочке. Всё помнилось. Само лицо не складывалось.
Катя, которую она ещё не видела с тех пор. Своё. Никого.
Как если бы кто-то описал ей всех по телефону, подробно, чёрточка за чёрточкой, а показать забыл.
И тут пришло то, чего она боялась больше всего.
Марина попробовала вспомнить мамино лицо так, как помнила его раньше, до болезни. Живое, тёплое, мамино. И не смогла понять, помнит ли она его на самом деле или уже придумывает. Достраивает из слов, из родинки, из седых волос. Где настоящая мама, а где та, которую она сама себе сейчас сочиняет в темноте.
Она лежала и не знала ответа. И от этого внутри стало пусто и холодно, холоднее, чем было от чужого лица в зеркале.