Светлана Ивановна достала телефон, быстро набрала сообщение — «Срочно в кабинет Гриши» — и отправила.
Потом она тихо села в кресло психолога — то самое, где обычно сидел Гриша. Сложила руки на столе. И замерла.
Она смотрела на него. Минуты шли. Десять, наверное.
Гриша ходил кругами. Не большими. Не быстрыми. Так — от стола к окну, от окна к стене, от стены снова к столу. Руки сжаты в кулаки. Плечи напряжены. Он что-то обдумывал. Пытался сложить кусочки пазла, которые не складывались. Ходил и ходил, и от этого хождения у Светланы Ивановны начало сосать под ложечкой.
— Гриша, — тихо позвала она.
Тот не услышал. Продолжал ходить.
— Гриша, — громче.
Остановился.
— Ты в порядке? — спросила Светлана Ивановна мягко. Очень мягко. Как мама, которая боится спугнуть.
Гриша посмотрел на свою руку.
— Не знаю, — сказал он. И это было честнее любого «нормально» или «всё хорошо».
И тут Гриша поднял голову. Замер.
Потому что он увидел — ясно, отчётливо.
Перед ним сидела не просто женщина. Белоснежные одежды струились, хотя в кабинете не было ветра. Белые, как лунный свет, волосы падали на плечи. Голубые глаза светились изнутри — мягко, тепло, но так, что хотелось зажмуриться.
А за спиной — крылья.
Огромные, белые, пушистые на концах и прозрачные у основания. Они колыхались в такт дыханию, будто жили своей жизнью.
На одно мгновение образ дрогнул. Вместо женщины с крыльями мелькнула большая белая птица — стройная, гордая, с длинными маховыми перьями. А потом снова стала женщиной. Но крылья остались.
Гриша выдохнул — тихо, осторожно, словно боялся, что она исчезнет, если он сделает лишнее движение.
— А вы кто? — спросил он.
Женщина улыбнулась. Спокойно. Тепло.
— Я Светлана Ивановна .Хумай, — сказала она. — Птица счастья.
Она чуть наклонила голову, всматриваясь в его лицо — не в глаза даже, куда-то глубже.
— Я приношу удачу, — продолжила она негромко. — Храню тех, кому суждено долго жить. И вижу то, что другие не замечают.
Она помолчала. И добавила, чуть тише:
— А ещё я вещунья.
Гриша молчал. Переваривал.
— Вещунья? — переспросил он наконец.
— Предсказываю, — пояснила Хумай. — Не всё подряд. Только важное. Только то, что уже почти случилось или вот-вот должно.
Она протянула руку, но не коснулась.
— Ой, — сказала она вдруг, совсем другим тоном, удивлённым, даже радостным. — Ой, как интересно.
Гриша насторожился.
— Что?
— Тебя коснулось, — Хумай убрала руку и посмотрела ему прямо в глаза. — Хозяйка любви к тебе прикоснулась.
Она улыбнулась. Широко. Таинственно.
— Очень интересно, — повторила она. — Очень.
— И что теперь?
— Не знаю, — Хумай пожала плечами. — Может, пройдёт мимо, если ты ей не понравишься. А может, и одарит. А вот как ты воспользуешься её подарком — это уже от тебя зависит.
Гриша помотал головой, прогоняя наваждение.
— Ладно, — сказал он глухо. — Мне сейчас явно не до любви. Понимаете? У меня рука.
Хумай посмотрела на его рукав.
— Ну, рука, — сказала она спокойно. — Только у тебя там рукавчик порванный. Это же была драка. В драке всегда что-то рвётся, ломается.
— Вы не понимаете, — сказал он тихо. — У меня рука была разорвана от плеча до кисти. Клыками. А сейчас…
Он не договорил.
Потому что в этот момент дверь распахнулась — и в кабинет влетел Нарэк.
— Что случилось? — выпалил он с порога. — Почему меня вызвали? Срочно? Что за…
Он остановился.
Увидел Гришу.
Гриша стоял посреди кабинета. Волосы — дыбом, лицо — бледное, под левым глазом — разводы чужой крови. Рубашка — в клочья, правый рукав висит тряпкой. Весь — в странных чёрных разводах, похожих на копоть.
Но глаза — живые. Уставшие, потерянные, но живые.
И когда он увидел Нарэка, лицо его на секунду просветлело. Как у человека, который бредил в пустыне и вдруг заметил караван.
— О, Нарэк, — сказал Гриша, и в голосе его проступила такая облегчённая, почти детская радость. — Ты мне как раз очень нужен.
Он шагнул к нему, споткнулся о собственные ноги, выпрямился.
— Понимаешь… — Гриша провёл рукой по лицу, размазывая чужую кровь. — Мне нужен психолог.
Нарэк замер.
— Что?
— Психолог, — повторил Гриша. И добавил тише: — Или специалист посерьёзнее. Я не знаю. Я… я ничего не понимаю.
— Подожди, — Нарэк поднял руку, останавливая его. — Что случилось?
— Понимаешь, у меня была сессия с Драго, — начал объяснять Гриша.
— С Драгооооо? — Нарэк выпучил глаза, и голос его сорвался на фальцет. — Какая сволочь привела к тебе Драго?!
— Да никакая сволочь, — запнулся Гриша. — Вернее, никто не привёл. Я вышел в коридор. Он там стоит. Спросил: «Вы на психотерапию?» Он кивнул. Ну я подумал… ко мне и пригласил.
Нарэк схватился за голову.
— Ты пригласил вампира в кабинет?! — зашипел он. — Один? Без подстраховки? Господи, почему ты живой?!
Гриша открыл рот, но не успел ответить.
— Он его побил, — невозмутимо сказала Светлана Ивановна.
Она сидела за столом, подперев щеку рукой, и смотрела на них с лёгким, почти скучающим интересом — будто обсуждала прошедший сериал.
Нарэк и Гриша одновременно повернулись к ней.
— Он тебя… всего лишь побил? — переспросил Нарэк, не веря своим ушам.
— Нет, — поправила Светлана Ивановна. — Не он его. Гриша побил Драго.
Нарэк замер. Открыл рот. Закрыл.
— Это была кодировка, — продолжила она всё тем же ровным голосом. — Чтобы тот не жрал психологов. По крайней мере, Гриша так орал на весь кабинет.
— Это… сейчас… вы серьёзно? — ошеломлённо спросил Гриша у вещуньи.
Хумай качнула головой — медленно, торжественно, словно подтверждала показания под присягой.
— Я просто в шоке, — Нарэк свалился в кресло для клиента.
— Я, вообще-то, тоже, — сказал Гриша. — И надеялся на твою помощь. Побил клиента. Теперь меня, наверное, уволят.
— Ну почему же, — опять встряла Светлана Ивановна. — Психотерапия помогла. Клиент ушёл в прекрасном расположении духа. Теперь он будет проситься только к тебе на сеансы. Я бы тебе посоветовала прикупить какой-нибудь тренировочный костюм из тех, что самбисты носят. Они прочные. Но всё равно не меньше трёх штук.
Гриша плюхнулся на подоконник.
— Это шутка? Это очень и очень плохая шутка.
— Я вообще-то не шучу.
— Так давай рассказывай всё по порядку, — очнулся Нарэк.
И Гриша стал рассказывать. Как проходил сеанс, как он отключился и как потом очнулся.
Гриша сунул свою руку — розовую, чистую, без единого шрама — прямо ему под нос. Потом развернулся к Хумай.
— И как это понимать, я вас спрашиваю? Я что, не человек? Я тоже, мать твою, сущность?
— Ну почему же человек, — спокойно ответила Светлана Ивановна. — Правда, не чистокровный. Вещее око показало: примерно семьдесят процентов человек и около тридцати — сущность.
— Тогда понятно, — сказал Нарэк.
— Что понятно? — вскричал Гриша. — Ничего не понятно! Мне что, дома все врали? У меня кровные родственники — не люди? Как у моей сестры приёмной?
Нарэк поднял брови.
— Ну почему — врали? Может, они сами не знали. Такое бывает. У них это не открылось, магия не проснулась. А в тебе выстрелила.
— Или ты тоже приёмный, — поддакнула птица. — Откуда им знать, кто там у тебя в прабабках был.— Час от часу не легче, — ошеломлённо проговорил Гриша.Он закрыл лицо руками. Посидел так секунду. Потом убрал ладони и посмотрел в потолок.
— Бедная моя мама, — сказал он тихо. — Сначала Лана, потом я. Где она нас набирала? Здесь что — существует приют для брошенных сущностей и она туда нечайно забрела?
— Отлично, — довольно проговорила Светлана Ивановна. — И никаких соплей и воплей! «Что, если я жил с совершенно чужими людьми? Что, если они мне не родные? Вся моя жизнь — ложь?» Гришенька, я, конечно, понимаю. Ты хочешь, не отходя, так сказать, от рабочего кабинета, поведать нам о своём счастливом детстве. И психолог тут имеется. Но давай отложим твой сеанс. Здесь проблема побольше есть. И у нас приказ начальства.
Она подняла палец и голову вверх.
— Подожди, — Нарэк повернулся к ней. — Ты хочешь сказать, Гриша тоже в команде?
— Угу, — ответила Хумай.
— В какой команде? — не понял Гриша.
Нарэк посмотрел на него с такой жалостью, будто перед ним стоял приговорённый, которому только что зачитали последнее слово.
— Слушай, брат, я понимаю, что чересчур много на тебя навалилось, — сказал Нарэк. — Давай сегодня в бар. И напьёмся. Можно прям сейчас. А?
Гриша побледнел.
— А вот сейчас мне сделалось по-настоящему страшно, — сказал он.
Тут дверь распахнулась, и перед ними предстал Диоген.
— Я услышал слово «бар». Давайте в бар, я только — за. И команда тоже отобедать будет не против. Да и выпить — тоже.
— Сейчас рабочий день, — напомнил Гриша, уже ничему не удивляясь.
— Рабочий, — согласился Диоген. — Но, Григорий, для тебя теперь особый график. Ты, знаешь ли, теперь не просто психолог. Ты — государственная ценность. С соответствующей премией, галочкой в секретном списке и правом покидать рабочее место без объяснения причин. А бар — это, между прочим, не пьянка, а выездное совещание. В неформальной обстановке. Для укрепления командного духа.
Он подмигнул.
— Так что собирайся, особо ценный сотрудник. Пьём за твоё новое звание. Богатыря!
— Богатыря? — переспросил Гриша. — Ты сказал «богатыря»?
— Сказал, — Диоген уже стоял в дверях, подгоняя Гришу жестом. — Не задерживай. У нас время.
Нарэк подхватил Гришу под локоть — не грубо, но настойчиво.
— Всё объясним, — сказал он тихо. — Не здесь. В баре. В грузинском.
— Каком ещё баре?
— Хорошем. Натальи Александровны. «Каджа» называется. Там и поедим, и поговорим, и ты перестанешь смотреть на свою руку так, будто ждёшь, что она отвалится.
Гриша хотел возразить, но не успел.
В дверях кабинета уже маячили Светлана Ивановна со Светочкой. Светлана Ивановна держала телефон у уха, коротко отдавала распоряжения:
— Да, в «Каджа». Созванивайтесь. И Наталью Юрьевну не забыть.
Светочка молча повесила на спинку стула белую рубашку — свежую, выглаженную.
— Переоденься, — сказала она коротко. Приведи себя в порядок.
Гриша взял рубашку, скрылся за дверью.
В туалете он кое-как стянул разодранные остатки, сунул руки в холодную воду, смыл чужую кровь. Полотенца не было , вытерся чистой частью старой рубашки. Новую надевал осторожно — свежая ткань холодила плечи.
В зеркало смотреть не хотел, но всё-таки глянул.
Бледный. Растрёпанный. Усталый.
Провёл ладонью по волосам , хоть не дыбом.
Выдохнул.
Вышел.
Светлана Ивановна оглядела его, кивнула:
— Приемлемо.
— Идём, — бросил Диоген. — Там дорасскажем.
Гриша шагнул за ним.
Не потому что понял. А потому что рядом шёл Нарэк, впереди — Диоген, а где-то там, в телефонах, уже собиралась вся команда.
И это было важнее, чем вопросы.
****
В грузинском кафе «Каджа» пахло хинкали, хачапури и временем. Не тем, которое на часах, а тем, которое течёт медленно, будто сквозь сито, оставляя в зале только уют, полумрак и тяжёлые деревянные столы.
За столиками сидели сущности. Ели. Пили. Разговаривали — кто шёпотом, кто в полный голос, кто вовсе без слов.
В углу, у самой стены, расположилась Кэле — чукотский злой дух. На вид — женщина лет пятидесяти, в чёрном деловом костюме и с идеальным маникюром. Только глаза — пустые, как выбитые окна. Перед ней стояла миска с строганиной — свежемороженой рыбой, нарезанной тонкими стружками. Кэле брала кусочки длинными пальцами, отправляла в рот, жевала медленно, без удовольствия. Рядом с миской — бокал с оленьей кровью, тёплой, парящей, налитой в тонкое винное стекло. Она пила её маленькими глотками, не торопясь.
Рядом, за соседним столиком, сидели двое Тунгу — эвенкийские духи-хозяева местности. Один — высокий, сухой, с лицом, похожим на скалу, в дорогом кашемировом свитере. Другой — низкий, коренастый, с руками-корнями, в кожаном пиджаке. Они пили чай из иван-чая с шикшей — из высоких прозрачных кружек из толстого стекла. На столе — тарелка с варёной олениной, нарезанной тонкими ломтями, и лепёшки из ячменной муки. Ели неторопливо, с достоинством. Им некуда спешить.
В центре зала, за самым большим столом, восседал Ульгень — верховный бог алтайцев. Седой старец с пронзительными голубыми глазами, в белом льняном пиджаке. Перед ним — глиняный кубок с айраном и тарелка с бурсаками — маленькими шариками из жареного теста, обсыпанными сахарной пудрой. Он ел их по одному и запивал айраном. Деловито, спокойно.
Рядом с ним — Эрлик-хан, владыка подземного мира. Молчаливый, тёмный, в строгом чёрном костюме. С глазами-безднами. Перед ним стоял бокал с кумысом — мутноватым, пахнущим конём и степью. Он не пил. Просто смотрел на белую поверхность, будто видел там что-то важное. Ему не надо есть. Он пришёл за другим.
У окна, поближе к выходу, пристроился Карачун — мордовский дух смерти и зимы. Он полулежал на диванчике, подперев голову рукой. На нём был длинный тёмно-синий кардиган, мягкий, дорогой. Перед ним — позд — густой мясной холодец с хреном. Он ел его ложкой, не торопясь, и запивал медовухой из гранёного стакана. Стекло рядом с ним запотело снаружи — от одного его присутствия. Ему всё равно. Он пришёл поесть.
А у барной стойки сидел Пак — эстонский домовой. Маленький, коренастый, в сером твидовом пиджаке и кепке. Перед ним — кружка тёмного пива и тарелка с кровяной колбасой. Он ел неспешно, с наслаждением, вытирая жирные губы салфеткой. И поглядывал вокруг. Ждал. Ему всегда мало. Того, кого он ждал, пока не было.
Официантов было трое. Все — духи.
Кутысь — низкий, юркий, в жилете и бабочке. Он носил еду, переставлял посуду, бесшумно появлялся у каждого столика, когда его не ждали. Его боялись только новички — он не был злым, просто страшноватым. И очень ответственным.
Ворса — коми леший. Сегодня он работал в человеческом обличье — высокий, кривоногий, с длинными руками, в простой чёрной футболке и джинсах. Он менял рост: то приседал, чтобы поговорить с Кэле, то вытягивался до двух метров, чтобы дотянуться до верхней полки. Он любил эту работу.
Главным официантом был Йибы-ойка — мансийский дух. Тот, которого называли «лесной артист», потому что он мог на ходу придумать уважительную причину, почему заказ задерживается, и никто не мог на него рассердиться. Он двигался бесшумно, тарелки в его руках не дрожали. На нём был идеально выглаженный белый фартук поверх тёмной рубашки. Он знал каждого гостя в лицо — и помнил, кто что любит. Кэле — строганину и кровь. Тунгу — оленину и иван-чай. Карачуну он уже подлил медовухи. Ульгеню принёс свежие бурсаки.
Хозяев здесь тоже знали.
Дато стоял у большого окна — витрины, выходящей на мостовую. Скрестил руки на груди, прислонился плечом к косяку. Смотрел на улицу. Не напряжённо , скорее лениво, как человек, который давно знает: то, что должно случиться, случается. Вопрос только — когда.
За его спиной Наталья — хозяйка кафе , крутилась среди посетителей. Улыбалась, кивала, успевала везде и сразу.
— Кутысь, — тихо бросила она, проходя мимо, — у третьего столика салфетки кончились.
— Сделаю, — прошелестел тот и исчез.
— Ворса, скажи повару — Эрлик-хан не пьёт кумыс, принеси ему просто воды.
— Скажу, — кивнул леший и вытянулся, чтобы переговорить через головы.
— А вам, девушки, принести ещё хинкали? — пропела Наталья вслух, проходя мимо столика, где сидели ведьмочки.
— Ой, Наталья, вы нас убьёте, — засмеялись за столом. — Но несите.
Она развернулась — и тут услышала голос сына.
— Мам.
Обычно она не оборачивалась на первое «мам». Второе — тоже. Только на третье. Иногда на пятое. Потому что если отзываться на каждый оклик, то когда же работать?
Но сейчас в его голосе было что-то такое, что она всё-таки подняла голову. Посмотрела на него через весь зал — грозно, мол, мне некогда.
Дато пожал плечами.
— Как хочешь, — сказал он. И в этом «как хочешь» было столько спокойной уверенности, что Наталья поняла: он зовёт её не просто так.
Она подошла.
— Что там у тебя?
Дато кивнул на окно.
— Ма, к нам, по-моему, Гришка идёт.
— Какой Гришка?
— Нечаев.
Наталья замерла на секунду.
— Почему к нам? — спросила она тихо.
— Не знаю. Но к нам.
Она хотела сказать: «К нам не может зайти просто человек». И правда — не мог. Кафе «Каджа» было местом не для всех. Сюда ходили ведающие. Сюда приходили сущности.
Наталья шагнула к окну, выглянула из-за шторы.
И прижала руку ко рту.
По улице шли.
Баюн — в человеческом обличье, худощавый, поджарый, в помятом пиджаке — впереди, размахивая руками.
С ним Гриша, в новой белой рубашке, но всё ещё бледный. Рядом Нарэк, в тёмной толстовке, вёл его под локоть. Осторожно. Как выздоравливающего, который пока не жалуется, но вот-вот упадёт.
Чуть поодаль Гоша, рядом Гера, руки в карманах, лицо спокойное, но взгляд цепкий. Андрей замыкал эту троицу , лёгкий, почти бесшумный, в руках кружка с остывшим кофе, который он так и не выбросил. Он улыбался своим мыслям.
А замыкали процессию женщины: Светочка что-то говорила на ходу Наталье Юрьевне. Птицы вещуньи обсуждали что-то своё, но не отставали.
Они шли к «Каджа».
— Так, — сказала Наталья, мгновенно беря себя в руки. — Скройся отсюда. Чтобы он тебя не видел. Живо.
Дато поднял брови, но спорить не стал. Исчез за дверью кухни — бесшумно, как умел.
Наталья оглядела зал. Ворса нёс заказ. Кутысь протирал стойку. Йибы-ойка раскладывал приборы.
— Мальчики, — обратилась она к ним, и духи дружно подняли головы. — Меня здесь нету. Дато нету. С гостями сами.
Достала телефон. Пальцы забегали по экрану, рассылая сообщения вещуньям: «Срочно. Малый зал. Нужно поговорить».
Отправила. Подняла голову.
— Через минуту сюда зайдут посетители. Проводите в средний зал. Всё понятно?
Кутысь кивнул. Ворса молча поднял большой палец. Йибы-ойка улыбнулся , той самой хитрой улыбкой «лесного артиста».
— Всё, — сказала Наталья сама себе, пряча телефон в карман передника. — Я на кухне. Меня нет.
И исчезла за той же дверью, что и Дато.
***
По улице шли. Гриша держался рядом с Диогеном, не отставал, хотя ноги ещё плохо слушались.
— Я восхищался тобой, — сказал он тихо. — С детства. Твои труды… я изучал. «О собаках и смысле жизни». «Как стать бедным и счастливым». «Почему богатые плачут чаще бедных». Я даже не мечтал когда-нибудь поговорить с настоящим Диогеном. А ты… ты живой.
Диоген усмехнулся. В его жёлтых глазах мелькнуло что-то далёкое — из тех времён, когда мир был другим, а он — моложе.
— Живой, — подтвердил он. — И даже не мумия. Так что можешь не щупать.
Гриша улыбнулся , впервые за этот бесконечный день.
— Но почему собака? — спросил он. — Вы же кот. Ну, в смысле, Баюн. Кот. А называете себя собакой?
Диоген посмотрел на него долгим взглядом.
— Знаешь, друг мой, — начал он, — в моём понимании собака — это состояние души. Собака верна своим принципам. Собака живёт просто, без излишеств. Собака готова спать на голой земле, если так надо. И собака никогда не предаст того, кого считает своим.
— Но вы же кот, — не унимался Гриша.
— А ты невыносим, — вздохнул Диоген. — Ладно. Скажу правду. Меня жена очередной раз выгнала. Как собаку. Из дома. Будку не нашёл , пришлось в бочке жить.
— И вы хотите сказать, что вся ваша философия…
— Вся моя философия, — перебил Диоген, — это попытка объяснить людям, почему бочка — это круто. Остальное само как-то приложилось. Направление, школа, последователи… Я вообще не планировал. Так вышло.
— Может, меньше пить надо было? — спросил Гошан, идущий чуть позади.
Диоген обиженно нахмурил брови.
— Умный ты какой, — сказал он. — Если бы я меньше пил, у людей не было бы кинизма. А так — пожалуйста. Целая философская школа. И всё благодаря моей бывшей жене и одной пустой бочке.
Он помолчал, потом добавил уже тише:
— И Сократу.
— Сократ? — переспросил Гриша. — Тот самый?
— Тот самый, — кивнул Диоген. — Мы с ним… ну, пересекались. Он в молодости каменотёсом работал. Я сам периодически — знаешь, когда живёшь долго, чем только не приходится заниматься. Когда обстоятельства не на твоей стороне.
— И вы… вы действительно жили в бочке? — голос Гриши дрогнул. В нём смешалось всё: восторг ученика и какое-то щемящее чувство, будто детская картинка вдруг ожила и заговорила с ним.
— Ну, — Диоген почесал затылок. — Сначала да. Потом нашлись последователи, притащили подушки, одеяло, утварь… Короче, бочка быстро превратилась в очень уютное жилище. Но название осталось. Для истории.
Он развёл руками.
— Иногда сам не знаешь, кто ты: кот, собака, философ или просто строитель, которому не повезло с женой.
Гриша хотел что-то сказать, но не успел.
Диоген вдруг ускорил шаг и толкнул дверь кафе «Каджа». Со звоном стекла и запахом хинкали их встретил полумрак, чужая музыка и тишина, которая бывает только в местах, где слишком многое знают.
— Мы пришли. Давай, заходи, философ.— сказал Диоген.
Они ввалились внутрь .
И здесь Гриша сразу отвлёкся.
Потому что зал, в который они попали, был не простым.
За столиками сидели не люди. Или не совсем люди. Или те, кого люди выдумали, а потом забыли.
Гриша замер.
Он смотрел на зал с любопытством, смешанным с недоумением. Сущностей он видел и раньше — на работе, в кабинете, в коридорах корпорации. Но там они были клиентами и коллегами. А здесь… здесь они просто сидели, ели, пили, разговаривали , как обычные люди в обычном кафе.
И никто ни на кого не обращал внимания.
К ним тут же подлетел официант. Не человек. Кутысь низкий, юркий, в жилете и бабочке. Он двигался бесшумно, будто не касался пола, и говорил быстро, но вкрадчиво:
— Добрый день. Проходите в соседний зал.
Он сделал приглашающий жест и тронулся вперёд, ни разу не обернувшись, уверенный, что за ним пойдут.
Диоген уже шагнул следом. За ним Нарэк, Гоша, Гера, Андрей. Гриша хотел двинуться за ними, но оглянулся на вещуний.
Светлана Ивановна покачала головой.
— Мы позже подойдём, — сказала она тихо. — Нам надо посекретничать. Отдельно.
Светочка кивнула, не глядя на мужчин.
— Пошли.
Наталья Юрьевна уже достала телефон и что-то быстро набирала — кажется, очередное сообщение.
Гриша не стал спорить. И шагнул за другими следом.
***
Читатели часто спрашивают: «Почему редко выкладываете?»
Отвечу честно. Дзен не платит за эту книгу. Совсем. А времени и сил уходит много.
Поэтому свежие главы я выкладываю на Литрес. Там черновик, и он платный — недорого, но это помогает мне понимать, что книга кому-то нужна, и продолжать её писать.
Если вам нравится, если хотите, чтобы главы выходили чаще — поддержите автора там. А в Дзене я буду появляться, как смогу.