Часть первая, вводная, где автор рассуждает о счастье и о мелких пакостниках
Надо вам сказать, дорогие граждане, что счастье – оно разное бывает. Один человек счастлив, когда ему зарплату повысили, другой – когда дождь кончился, а третий – когда жена в командировку уехала. Но есть особый вид счастья. Это когда тебе дарят маленькую собачку. Тут уж, как говорится, ни в сказке сказать, ни пером описать. Человек прямо светится изнутри, словно лампочку проглотил.
Обратная же сторона этого счастья – это когда маленькая собачка делает нечто, после чего её дарителю хочется эту самую собачку обратно... ну, скажем так, вернуть в магазин. Или просто тихо удавиться.
Вот об одном таком случае я вам сейчас и поведаю. История абсолютно реальная. Мне её рассказала одна знакомая женщина, а той, в свою очередь, рассказала её коллега. А коллеге, между прочим, врать совершенно незачем – она бухгалтер. А бухгалтеры, как известно, люди педантичные и ко всяким выдумкам не склонные. Семь раз проверят, потом только расскажут.
Итак, слушайте.
Часть вторая, где появляется главная героиня и её чудо природы
Жила-была в славном городе Новосибирске одна женщина. Не буду называть её фамилию, чтобы не смущать человека, но скажу так – женщина как женщина, средних лет, с добрыми глазами и с большим свободным временем. Потому что дети выросли и живут отдельно, а внуков пока не надарили. И вот эта женщина, назовём её, скажем, Анна Петровна, частенько жаловалась своей дочери:
– Ленка, – говорит, – тоска мне зелёная. Сижу дома одна, как сова в дупле. Телевизор надоел, вязать надоело, даже кота не заведу, потому что у меня на шерсть аллергия. Но что-то мне так хочется, что-то маленькое, пушистое и чтобы меня любило.
Дочь Лена – девушка современная, с высшим образованием и с деньгами, потому что работала в одной серьёзной конторе – решила маму осчастливить по полной программе. Не стала кота с улицы тащить или хомячка какого-нибудь дешёвого. Она пошла в питомник. Не в простой, заметьте, а в такой, где собаки стоят как подержанный автомобиль.
И купила она маме щенка породы бельгийский гриффон.
Теперь, дорогие мои, я должен сделать небольшое отступление. Если вы не знаете, что это за зверь такой – бельгийский гриффон, то сейчас поймёте. Это собачка маленькая, чёрненькая, с бородой и с усами. И с таким лицом, будто она только что узнала, что пенсию повысили на три рубля, но её отменили. Очень выразительная мордашка. Собачку эту в Бельгии вывели для ловли крыс на конюшнях. И назвали её «смаусье», что в переводе с местного диалекта означает «мышь». То есть сами бельгийцы, понимаете ли, не стеснялись. Они посмотрели на это создание и сказали: «Да это же мышь!»
И действительно, если вы увидите бельгийского грифона в сумерках или, не дай бог, спросонья, то можете подумать любую неприятность. Там есть от чего культурный шок получить.
Но Анна Петровна про все эти подробности, конечно, не знала. Она увидела на экране смартфона фотографию и растаяла: «Ой, какой чудушек! Бородатенький!» Лена тоже растаяла. И все были счастливы, включая заводчика, который получил пачку денег.
Щенка назвали Кузя. Он был чёрный, как уголёк, с горящими глазками-бусинками и с такой характерной чёрной мордочкой, которая напоминала, ну, скажем прямо, нечто среднее между домовым и очень старым тараканом. Но это я так, для точности описания.
Часть третья, транспортная, где всё только начинается
И вот, когда щенок немного подрос (до размеров половинки стандартной жареной курицы, не больше), наступило лето. Лена позвонила матери и говорит:
–Мам, приезжай в гости. Соскучилась я. И Кузю привози. Хочу на него посмотреть как он вырос....
– Анна Петровна дама серьёзная, делает всё с толком. Взяла на работе отпуск, купила билет на поезд. Поезд, надо сказать, был не супер-скорый, а самый обыкновенный, плацкартный, но Лена – девушка с понятием – взяла купе. Чтобы, значит, с собачкой удобно. Да и поезд был полупустой, народу мало, лето всё-таки, многие уже разъехались или ещё не поехали.
Она ехала одна в четырёхместном купе, да и сосед был один и то вышел скоро. Красота! Можно собачку выпустить, пусть бегает. Кузя, надо сказать, оказался на редкость активным существом. Он бегал, он нюхал, он пытался поймать солнечного зайчика на столике. Одним словом, даром что размером с варежку, а энергии в нём было как в стаде слонов.
Анна Петровна сидела, читала книжку, поглядывала на собачку и умилялась. Поезд шёл себе, покачивал. За окном проплывали берёзки, столбы и редкие дачники с вёдрами. Идиллия, одним словом.
Но, как известно, в любой бочке мёда есть своя ложка дёгтя. А в данном случае эта ложка была не просто дёгтем, а чистым концентратом невезения.
Анна Петровна почувствовала, что ей срочно нужно выйти. Ну, вы понимаете, по-маленькому. В туалет.
– Кузя, – сказала она строго. – Сидеть. Я сейчас вернусь. Буквально на минуточку.
Кузя сидеть, конечно, не стал. Он вообще слово «сидеть» воспринимал как приглашение к активным действиям. Но Анна Петровна решила, что ничего страшного. Купе закрыто. Дверь задвинута. Щель под дверью такая маленькая, что туда даже мышь не пролезет, а Кузя хоть и похож на мышь, но всё-таки собака – он крупнее.
Она вышла. Задвинула за собой дверь. И пошла по коридору, цокая каблучками.
Вся операция, как она потом рассказывала, заняла у неё минуты три, от силы четыре. Ну там, руки помыть, в зеркало на себя полюбоваться, поправить причёску. Женщины, они такие.
Возвращается она обратно в купе. Отодвигает дверь. И... замирает на пороге.
Кузи нет.
Она глазами хлопает. На полке нет. Под столом нет. На соседней полке нет.
– Кузя! – зовёт она шёпотом, потому что в поезде не принято орать. – Кузенька! Выходи, я не сержусь.
Тишина. Только колёса стучат: так-так-так, так-так-так. Будто смеются.
Анна Петровна начинает паниковать. Она обыскивает купе с такой тщательностью, с какой обыскивают камеру особо опасного преступника в тюрьме. Она заглядывает под все полки. Она перетряхивает свою сумку. Она даже поднимает матрас на своей полке – вдруг туда эта чёрная каналья залезла?
Нет. Матрас чист. Собачки нет.
Слёзы уже подступают к горлу. Анна Петровна готова выть. Она человек рациональный, понимает, что собачка испариться не могла. Дверь была закрыта. Окна в поезде, сами понимаете, не открываются. Значит, она где-то здесь. Но где?
И тут её взгляд падает на стенку. Межкутейная стенка, отделяющая одно купе от другого. И она замечает одну маленькую, но исключительно важную деталь. В этой стенке, на уровне пола, имеется крошечная дырочка. Ну, не то чтобы дырочка – отверстие для проводов или для какой-то технической хрени. Диаметром, ну, сантиметров двпдцать. Не больше.
Лена смотрит на эту дырочку. Потом вспоминает размеры Кузи. Господи, да он же пролезет! Он же гибкий, как уж! Он же намытый, скользкий!
Сомнений нет. Кузя – в соседнем купе.
Часть четвёртая, нервная, где ломятся в закрытую дверь
Надо вам сказать, что стенки в поездах – штука тонкая. И Анна Петровна вдруг слышит оттуда, из-за стенки, очень странные звуки. Сначала она слышит какой-то шорох. Потом – цоканье. А потом – явственное, отчётливое чавканье. Кто-то там, за стенкой, с большим аппетитом что-то жевал. И при этом довольно похрюкивал.
– Кузя! – закричала она, припав к стенке ухом. – Это ты? Ты там?
В ответ чавканье усилилось. И раздался звук, очень похожий на то, как маленькая косточка перекусывается пополам.
Анна Петровна вылетела в коридор. Подошла к двери соседнего купе. Дёрнула за ручку – закрыто. Постучала вежливо, как воспитанная девушка.
– Извините, пожалуйста, – говорит она тоненьким голоском. – У меня там... э-э-э... собачка убежала. Вы не могли бы открыть?
Молчание. Никто не отвечает.
Она постучала сильнее. Требовательнее. Целых три минуты она стучала, граждане! До костяшек пальцев сбила. Ни звука в ответ.
А изнутри, между прочим, чавканье уже перешло в чавканье с прихлёбыванием. Такое впечатление, что там кто-то очень вкусное что-то ел и совершенно не хотел, чтобы его беспокоили.
Тут нервы у Анна Петровна сдали окончательно. Она побежала к проводнице.
Проводница, надо отдать ей должное, была женщина опытная, видавшая виды. Она сидела в своём тамбуре, пила чай из подстаканника и читала детектив. На вид – тётка лет пятидесяти, мощная, с руками-клещами и с таким взглядом, который говорил: «Я и не то за 300 километров возила в 90-е и ничего».
– Девушка, – говорит проводница, не отрываясь от книжки. – Вы чего раскричались?
– Понимаете, – тараторит она. – У меня собачка! Маленькая такая, чёрненькая! В соседнее купе убежала через дырочку! А там не открывают! Я стучу, а не открывают! А она там, наверное, одна! А вдруг там плохие люди? А вдруг они её обидят?
Проводница вздохнула, поставила чай, заложила страницу пальцем. Посмотрела на Анна Петровна поверх очков.
– Собачка, говорите? – переспросила она. – А чего ж она, зверь, что ли, через стенку лезть? Там же дыра маленькая.
– Бельгийский гриффон! – выпалила она как будто это всё объясняло. – Они маленькие! Очень маленькие! И любопытные!
Проводница, видимо, решила, что с этой девушкой спорить бесполезно. Она взяла свой универсальный ключ – такой длинный, с набалдашником – и важно пошла по коридору. Анна Петровна – за ней, как хвостик.
Подошли к двери. Проводница подняла руку, чтобы постучать по-своему, по-проводницки – так, что стёкла дребезжат. Но передумала. Вместо этого она вставила ключ, повернула его с характерным щелчком и распахнула дверь.
И тут они обе увидели такое, что, как говорится, мама не горюй.
Часть пятая, шоковая, или «А ЭТО ЧТО – СОБАЧКА?»
Картина, представшая перед их взорами, достойна кисти самого Сальвадора Дали, если бы тот, конечно, увлекался российскими железными дорогами.
В купе, как я уже говорила, было полупусто. Там сидел один-единственный пассажир. Мужчина. Лет под пятьдесят. Лицо интеллигентное, даже, можно сказать, профессорское. Очки в металлической оправе, рубашка светлая, брюки со стрелками. Одним словом, человек культурный.
Перед ним на столике, на газетке, лежала жареная курица. Обыкновенная магазинная курица, золотистая такая, с румяной корочкой, с ножками-дрыгунчиками. Рядом с курицей стоял стакан, накрытый блюдцем. В стакане, как можно было догадаться по запаху, находилось нечто горячительное. Скорее всего, водка или коньяк. Мужчина явно собирался культурно отдохнуть в пути.
Но он, видимо, так и не успел принять на грудь. Потому что прямо посередине этого идиллического натюрморта, положив передние лапки прямо на куриную грудку, сидела маленькая чёрная собачка. И эта собачка, граждане, – я не вру – с невероятной скоростью и с явным наслаждением обгладывала курицу.
Кузя (а это был, конечно, он) вцепился в курицу мёртвой хваткой. Кусочки мяса разлетались в стороны. На усах у него висела жирная корочка. Из пасти торчала маленькая куриная ножка, которую он с хрустом перекусывал. Глаза у собачки были масляные, счастливые, совершенно безумные. Он был на седьмом небе. Он нашёл сокровище. Он – маленькая конюшенная крысоловка – дорвался до божественной еды.
А сам пассажир... Что ж, дорогие мои, пассажир сидел напротив. И его лицо – это надо было видеть.
Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел на собачку. Он смотрел на неё широко открытыми глазами, в которых застыл чистый, незамутнённый УЖАС. Не страх, нет. Ужас. Тот самый глубинный, первобытный ужас, который испытывал древний человек, когда впервые увидел огонь или мамонта. Рот у пассажира был приоткрыт, но из него не вылетало ни звука. Руки безвольно лежали на коленях. Он был в глубоком, я бы сказал, клиническом ступоре.
Вы только вдумайтесь в ситуацию, граждане. Сидит человек. Хорошо, спокойно. Достал курочку. Налил, скажем, сто граммов. Сейчас поднесёт к губам, крякнет, закусит ножкой. Идиллия.
И вдруг, откуда ни возьмись, из стенки вылезает ЭТО. Из маленькой дырочки, сантиметров пять. Сначала появляется усатая морда, напоминающая не то обезьянку, не то домового, не то небольшого инопланетного агрессора. Потом протискиваются лапки. Потом всё остальное тщедушное, но очень шустрое тельце.
И этот зверь, не спрашивая, прыгает на столик, отодвигает носом газетку, и начинает ЖРАТЬ ЕГО КУРИЦУ.
Что должен подумать нормальный человек? Ну, первое – галлюцинация. Белочка. То есть, с перепою или от духоты. Но он же не пил ещё! Он только собирался! Значит, не белочка. Второе – что это крыса. Атомная крыса, которая мутировала после Чернобыля и теперь путешествует по поездам, пожирая пассажиров. Третье – что он сошёл с ума. Окончательно и бесповоротно.
Но действительность была хуже любого сумасшествия.
Проводница, надо отдать ей должное, человек бывалый. Она перевидала всякого: и пьяных дебоширов, и воров, и даже разок цыган с медведем. Но тут и она попятилась. Глаза у неё стали квадратные.
Анна Петровна же, напротив, опомнилась первой. Потому что материнский инстинкт, он, знаете, сильнее любого страха. Она шагнула в купе и сказала своим самым нежным, самым просительным голосом:
– Простите меня, ради бога! Можно, я заберу свою собачку?
Она протянула руки к Кузе. Кузя грозно зарычал, не отрываясь от курицы. Он показал свои мелкие, но острые зубы. Смысл его рыка был ясен: «Не подходи, это МОЁ!»
Но Анна Петровна всё-таки схватила его за шкирку. Кузя взвизгнул, оторвался от курицы с чавкающим звуком, и повис в воздухе, дрыгая лапками. На его морде было написано глубочайшее разочарование и обида. Он смотрел на недоеденную курицу с такой тоской, с какой, наверное, эмигранты смотрят на Родину.
И вот тут, в этот самый момент, с пассажиром что-то случилось. Ступор начал проходить. Он медленно, очень медленно перевёл взгляд с пустого места на столике, где только что лежала курица, на собачку, которая висела в руке Лены и истерично дрыгала лапами.
Потом он поднял глаза на Анну Петровну Потом – на проводницу в дверях. Потом – снова на собачку.
Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл. И абсолютно трагическим, ледяным шёпотом, в котором смешались ужас, отчаяние и желание немедленно выпрыгнуть из окна, спросил:
– А ЭТО... ЧТО... ЭТО – СОБАЧКА?!
В голосе его было столько неподдельного, детского, искреннего непонимания, что Анна Петровна вдруг посмотрела на Кузю со стороны. По-настоящему со стороны. И осознала.
Она держала в руках маленькое чёрное существо с бородой, с горящими глазами, с мокрым носом и с куском куриной кожи, застрявшим в усах. Существо было мокрым, жирным и очень довольным жизнью. Если бы она сама не знала, что это породистый бельгийский гриффон стоимостью в три Лениных зарплаты, она бы, наверное, тоже подумала... нечто.
– Да, – тихо сказала она, глядя в пол. – Это собачка. Извините, пожалуйста.
Пассажир медленно поднёс дрожащую руку к стакану с водкой. Зачем – он сам не знал. То ли выпить, чтобы прийти в себя, то ли вылить себе на голову, чтобы проснуться. Рука дрожала так, что стакан звенел о блюдце.
Проводница, наконец, обрела дар речи.
– Гражданин, – сказала она строго, но уже с ноткой сочувствия. – Вы бы выпили. Успокойтесь. Ну... собачка. Бывает.
Пассажир повернулся к ней. В его глазах стояли слёзы.
– Я думал, – прошептал он, – что это галлюцинация. Я приготовился умереть. Я сидел и думал: ну всё, Коля, конец. Лимонная кислота в коньяке была. Или сальмонеллёз в курице. И мне теперь чертики в образе карликовой обезьяны мерещатся. А вы говорите – собачка... А зачем она курицу мою жрёт?!
Тут Анна Петровна, наконец, дозрела до адекватного поступка. Она достала кошелёк.
– Сколько? – спросила она деловито. – За курицу сколько?
– Какая курица? – трагически вопросил мужчина. – Там душа была! Душа, а не курица! Бабушка в деревне замариновала, засолила, в фольгу завернула! Я её шесть часов вёз! Я ей стихи читал по дороге, чтобы не скучала! А тут приходит чёрт лохматый и...
– Пятьсот рублей, – строго сказала проводница, потому что она любила во всём порядок. – Ну, или тыща. За моральный, так сказать, ущерб.
Анна Петровна дала тысячу. Пассажир взял деньги, посмотрел на них, посмотрел на пустой столик, на котором остались лишь жалкие ошмётки куриной кожи да лужица жира.
Поезд тем временем стучал колёсами. Где-то вдалеке уже маячили огни Новосибирска.
Часть шестая, заключительная, с моралью и с важным породным уточнением
Что тут можно добавить, дорогие мои? История закончилась более-менее благополучно. Анна Петровна доехала. Кузя, облизываясь, спал у неё на руках и, судя по его улыбке во сне, дожёвывал воображаемую курицу. Проводница пошла пить чай и делиться впечатлениями с коллегой из соседнего вагона. А пассажир... Пассажир, как рассказывали очевидцы, до самого Новосибирска сидел с отсутствующим взглядом и время от времени спрашивал сам себя:
– Собачка? Из стены? С усами? Собачка?
Он вышел на перрон абсолютно седым. Хотя, возможно, это просто блики луны.
А я, пользуясь случаем, должен вам сообщить важную информацию про породу. Бельгийский гриффон, о котором идёт речь, выведен был в Бельгии не для красоты, а для суровой пролетарской работы – ловли грызунов. Предки их жили на конюшнях, ели что попало и выглядели соответствующе. На местном диалекте их так и звали «смаусье» – то бишь «мышь». А мышь, сами понимаете, в неё душу вложить трудно. Мышь она и есть мышь. Только у этой мыши ещё и борода.
Так что, граждане, если вы едете в поезде, и вдруг из стенки вылезает нечто усатое, чёрное и начинает жрать вашу курицу – не пугайтесь. Это, скорее всего, чья-то любимая собачка. Просто у неё такой специфический вид. Но сразу бежать к психиатру не спешите. Сначала спросите: «Это собачка?» Возможно, вам повезёт, и это действительно окажется она.
А если это не собачка? Тогда, как говорил один мой знакомый, – тогда дело дрянь. И лучше в тот момент быть трезвым. На всякий случай.
И помните: маленькие собачки – это не всегда радость. Иногда это – анекдот длиною в жизнь. Или, как в данном случае, в одну поездку на поезде.
Такие вот дела, граждане. Истинная правда. Бухгалтерша не даст соврать.