Он сказал это утром. Потом в гримёрке. Потом — снова.
За один день Василий Шукшин трижды произнёс слово «покойник». Будто разговаривал с кем-то, кого остальные не видели. Будто история уже знала, чем закончится этот октябрь, и тихо подсказывала ему финальные реплики.
2 октября 1974 года Шукшина нашли в каюте теплохода «Дунай». Ему было сорок пять лет.
Писатель, актёр, режиссёр, сценарист — ни одно слово не схватывало его целиком. Он был явлением. Деревенским человеком, который пришёл в советское кино и показал в нём то, чего там раньше не было: обычных людей без лакировки, с их усталостью, злостью, нежностью и странной, почти детской тягой к правде. Народ его обожал. И именно поэтому известие о его уходе прокатилось по стране как удар.
Но прежде чем говорить о финале — нужно понять, каким был этот последний день.
Съёмки фильма Сергея Бондарчука «Они сражались за Родину» шли почти пять месяцев в степи под Волгоградом, у станицы Клетская. Жара, пыль, солнце — дожди за всё лето были от силы три дня. Актёры носили одну и ту же солдатскую форму с первого дня, как требовал режиссёр: чтобы пропитать её собой, сжиться с образом. Рядовые участники массовки вспоминали: «Мы стали похожи на беженцев. Обгорелые, в пыли».
Шукшин играл Лопахина. Жаловаться на здоровье не жаловался. Фотограф Анатолий Ковтун, работавший на площадке за месяц до финала, вспоминал, что на его снимках — и чёрно-белых, и цветных — Василий Макарович выглядел крепким, с румянцем на щеках. За две недели ни единого намёка на болезнь.
И всё же гримёрша утром 1 октября всплеснула руками: снова не спал, синяки под глазами.
— Думаешь, наши солдаты много спали? — отмахнулся Шукшин. — Всё по правде получится.
Вот тут и начинается то, что невозможно объяснить рационально.
Утром, во время паузы между съёмками, Шукшин сел с группой и произнёс задумчиво: «Тяжело у нас всё было, только покойника не хватает». Сказал — и замолчал. Несчастные случаи на площадке за пять месяцев действительно случались. Но именно в тот день, именно это слово.
За несколько дней до этого он ненадолго ездил в Москву — проведать дочерей. Маша и Оля провожали папу на рассвете и выглядели, по его словам, «двумя штыками» — маленькими, одинокими. Жена, актриса Лидия Федосеева-Шукшина, была в Болгарии, на фестивале.
Возвращаясь на съёмки, Шукшин был сам не свой. Острое, физическое чувство разлуки — словно уезжал навсегда, хотя сам не понимал, почему так кажется.
В тот же приезд он заглянул в Госкино СССР. Вышел воодушевлённым: заявку на фильм о Степане Разине наконец одобрили. Шутил в коридорах: ордена и премии нынче не имеют значения, а вот если снимет Разина — место на Новодевичьем обеспечено. Через две недели его там и похоронили.
Случайное совпадение? Или человек, который прожил такую жизнь, просто знал, как близко ходит граница?
Детство у Шукшина было голодным и сиротским. Отца — Макара Шукшина — арестовали в апреле 1933 года по подозрению в антиколхозном заговоре вместе с ещё восемьюдесятью жителями Алтайского края. Расстреляли по решению тройки в том же году. Васе было четыре года. Реабилитировали отца лишь в 1956-м. Мать вскоре вышла замуж снова — отчим был добрым и смелым человеком, и Шукшин впоследствии вывел его в своих рассказах с нескрываемой теплотой: простой русский мужик, погибший в первый год войны.
Тот, кто вырос с таким багажом, по-другому чувствует время.
1 октября 1974 года шли съёмки сцены разговора Лопахина и Копытовского. Шукшин и его партнёр Георгий Бурков провели на площадке весь день под беспощадным октябрьским солнцем. Одежда насквозь промокла от пота.
В перерыв Шукшин почти не тронул кашу. Попросил водителя съездить в Клетскую — там в сельсовете был единственный телефон, с которого можно было дозвониться до Москвы. Лидия должна была уже вернуться из Болгарии. Но трубку никто не брал. Василий Макарович ходил кругами, звонил снова и снова, наконец выскочил из сельсовета даже не попрощавшись — что было на него совсем не похоже.
Вернувшись на площадку, зашёл в гримёрку. Взял булавку, окунул в банку с красным гримом и начал рисовать что-то на пачке сигарет. Бурков спросил, что рисует.
— Горы, небо, дождь. В общем, похороны. Картина «Смерть в тумане».
Это был второй раз за день.
Под вечер молодые актёры наловили ведро раков. Шукшин, который, казалось, дремал в тенёчке, вдруг оживился: велел отварить, непременно с крапивой, а не с укропом. Ел их целиком, не разбирая — так, как делал в детстве, когда голод не оставлял места для церемоний. Вдова Буркова вспоминала, что около него не осталось ни единого остатка.
Бондарчук снимал до заката. Последней сценой стала та, где солдаты строятся со знаменем. Когда режиссёр наконец объявил конец смены, местные жители ринулись за автографами. Одна жительница станицы, Любовь Бутова, протянула Шукшину его книгу «Земляки». Тот взял её в руки, подержал — и сказал: сейчас нет времени, приходи завтра в Клетскую, встретимся.
Он словно пытался выторговать у жизни ещё один день.
По дороге в баню к знакомой семье Захаровых машина задавила кошку. Местный житель, бывший рядом, тихо произнёс: «Ребят, это к покойнику». Третий раз за сутки.
В бане Шукшину стало плохо. Засиживаться не стали, поехали на теплоход.
В десять вечера вся группа собралась смотреть хоккей. Суперсерия СССР — Канада, пятый матч из восьми. Харламов, Третьяк. Советские выиграли 3:2. Шукшин болел рядом с Бурковым, радовался победе.
Потом направился в каюту.
На столе дымилась чашка горячего кофе. Кто принёс — неизвестно до сих пор. Никто не признался. Кофе был горячим, значит, кто-то рассчитал время его прихода.
Бурков проводил его до двери. «Ох и любят тебя, Макарыч», — заметил он. Это были последние слова, которые Шукшин услышал от друга.
Ранним утром 2 октября Бурков не спал. Вышел на палубу в пять утра — и увидел Шукшина. Тот держался за сердце. Нашли только «капли Зеленина» — медсестра накануне уехала на свадьбу к брату. Василий Макарович взял капли и сказал: «Жора, иди уже к себе, что ты со мной носишься». И ушёл в каюту.
Бурков был последним, кто видел его живым.
Когда через несколько часов вошли в каюту, по всему полу были разбросаны листки со сценарием о Степане Разине — будто кто-то подбросил их вверх и они разлетелись. Незаконченный фильм, о котором Шукшин мечтал больше всего на свете, превратился в белый саван из бумаги.
В станице Клетская к обеду у теплохода стояла плотная толпа. Самые отчаянные забирались на палубу по швартовым канатам. Кричали: «Живого не видели — дайте хоть на мёртвого посмотреть». Пришлось выставлять оцепление.
Когда тело доставили в Волгоград, проводить его вышел весь город.
Дочь Ольга до сих пор пересматривает отцовские фильмы. Она была совсем маленькой, когда его не стало. Повзрослев, узнала, что отец писал им письма в будущее — понимал, что не успеет поговорить о главном, и оставлял послания, которые дочери найдут позже.
Он знал.
Версию об убийстве — с отравляющим веществом, с запахом корицы в каюте, с таинственным незнакомцем — вдова Буркова отвергла категорически. По её словам, Георгий никогда ничего подобного не говорил: ни трезвый, ни пьяный. Версия про газ — чьи-то домыслы, которым кто-то дал жизнь. Дочь Ольга в заговор тоже не верит.
Официальная причина — сердечная недостаточность. Годы хронического недосыпа, работа на износ, растворимый кофе литрами, сигареты одна за другой. Кремлёвские врачи незадолго до этого проверяли его сердце и признали здоровым — но это ничего не доказывает. Сердце может молчать до последнего.
Вот что интересно. Шукшин прожил сорок пять лет. За это время он успел написать два романа, больше ста рассказов, несколько пьес. Снял пять фильмов как режиссёр — и сыграл в двадцати пяти как актёр. Он не успел снять Разина. Не успел поговорить с дочерями. Не успел дать автограф на книге «Земляки» девушке из Клетской.
Но он успел сказать главное — и это главное уже полвека не стареет.
Листки со сценарием, разлетевшиеся по каюте той ночью, так и не были собраны. В суматохе похорон они потерялись. Где-то в архиве, возможно, они ещё лежат — ждут, когда кто-нибудь откроет папку и прочитает последнюю мысль человека, который даже умирал, продолжая работать.