Незадолго до смерти он позвонил другу и сказал: купили две бутылки водки, после спектакля заедем. Друг заказал в ресторане сковородку картошки с грибами и луком. Купил солений, воды. И стал ждать.
Андрей так и не пришёл.
14 августа 1987 года — Театр оперы и балета Латвийской ССР. Аншлаг. Московский Театр сатиры на гастролях в Риге, публика ломится на каждый спектакль. Жаркое прибалтийское лето, под конец вечера в зале невыносимо душно.
Андрей Миронов играет Фигаро. Эту роль он играл восемнадцать лет подряд — с 1969 года. Восемнадцать лет одного и того же монолога. И вдруг — пауза. Секунд пятнадцать.
Ширвиндт подошёл тихо. Сказал только одно слово: «Занавес».
Зрители не расходились. Все были уверены — заминка, бывает, сейчас выйдет и доиграет. Артист бодрый, подтянутый, только что был на сцене. Просто духота. Просто устал.
Никто не знал, что Миронов больше никогда не выйдет.
Вот в чём парадокс его истории: он знал о своей болезни. Врачи знали. Даже лучший нейрохирург СССР знал. И всё равно никто не смог — или не захотел — остановить этот поезд.
Аневризма головного мозга. Врождённая. Такая штука, которая может «спать» всю жизнь, а может лопнуть в любой момент — и тогда счёт идёт на минуты. В роду Миронова многие уходили именно так: и отец от аневризмы сердца, и сестра отца, и тётка. Судьба словно давала подсказки. Но он их не слышал.
Или не хотел слышать.
Первый серьёзный предупреждающий звонок прозвучал ещё в 1978 году — в Ташкенте, куда Театр сатиры приехал на гастроли. В один из дней Миронову стало плохо, его увезли в больницу. Местные врачи поставили диагноз: серозный менингит. Диагноз был ошибочным. На самом деле лопнул маленький сосуд в мозгу.
По счастью — микроразрыв. Кровь запеклась. Этот сгусток тихо «дремал» ровно девять лет.
Нейрохирург Эдуард Кандель — выдающийся специалист, академик, заведующий нейрохирургическим отделением института неврологии АМН СССР — ещё тогда понял, что дело не в менингите. Предложил операцию. Предупредил: рано или поздно это повторится, и тогда последствия могут оказаться совсем другими.
Миронов отказался.
Объяснение простое: операция означала бы уход из театра. Возможно — навсегда. А жизнь без сцены для него не имела смысла.
Это не бравада и не глупость. Это была совершенно сознательная сделка с судьбой. Он выбирал сцену, а не жизнь — снова и снова, каждый день. Просто большинство людей эту сделку с собой не осознают так отчётливо, как осознавал он.
Его жизнь вообще была соткана из таких выборов. Из постоянного сжигания себя ради результата.
Взять хотя бы борьбу с весом. Миронов всю жизнь считал себя недостаточно стройным. Комплекс родом из детства — на экране в «Три плюс два» он показался себе «недостаточно изящным». Метод похудения был таков: плёнка на тело, сверху свитер и джинсы, два часа тенниса на летнем солнцепеке.
В сорокаградусную рижскую жару — ровно то же самое. Утром 14 августа, за несколько часов до того рокового спектакля.
Организм в таком состоянии работает как парник. Давление, нагрузка, жара. И это на фоне уже известной, уже предупреждённой аневризмы.
Но Миронов не собирался меняться.
По признанию близких, эту одержимость совершенством он нёс с детства — и она была напрямую связана с мамой. Мария Миронова — блистательная эстрадная актриса, звезда знаменитого дуэта «Миронова и Менакер» — была человеком требовательным до жестокости. Её критику «Кто так делает?» Андрей воспринимал болезненно всю жизнь.
Она так и не одобрила его окончательно. Ни в работе, ни в личной жизни.
После Щукинского училища Андрей пробовался в Театр Вахтангова. Не взяли. Попал в Театр сатиры через отца — тот обратился к другу семьи Валентину Плучеку, художественному руководителю. Разумеется, немедленно поползли слухи: взяли по блату, мальчик при родителях.
Получить роль по блату можно. Сыграть — нельзя.
Он сыграл. Не просто сыграл — стал Мироновым. Тем самым, которого через несколько лет вся страна будет знать по имени. В «Бриллиантовой руке» роль Гены Козодоева изначально предназначалась Георгию Вицину. Гайдай выбрал Миронова — очевидцы говорили, что тот оказался ироничнее. И вот в двадцать семь лет судьба протянула ему эту бриллиантовую руку.
Он её взял. И не выпускал уже никогда.
Но этот успех стоил дорого. Не в переносном смысле — буквально.
Всю театральную зарплату Андрей отдавал дочери Маше от первого брака с Екатериной Градовой. Не алименты — всю зарплату целиком. А сам зарабатывал гастролями: Сургут, Тюмень, Владимир, снова Сургут. Непрерывный чёс, как тогда говорили. Концерты по всей стране.
«Какие алименты, — говорил он другу. — Зарплату».
Вторая семья тоже требовала ответственности. После развода с Градовой он женился на актрисе Ларисе Голубкиной, удочерил её Машу — и в итоге содержал две семьи, выглядел как звезда, одевался как звезда, потому что иначе не мог. Имидж тоже стоит денег.
Так и жил: гастроли, концерты, репетиции, спектакли, снова гастроли. В те самые рижские дни — помимо ежевечерней «Женитьбы Фигаро» — давал ещё и сольные концерты по всей Прибалтике вместе с аккомпаниатором Левоном Оганезовым. Репетировал новую песню, которую специально для него написал Раймонд Паулс.
Это что, прибавляет здоровья?
Когда Миронов потерял сознание за кулисами, скорая приехала быстро — минут через десять. Актриса Ольга Аросева вспомнила, что в Риге находится Кандель. Кинулась звонить по гостиницам, нашла почти сразу.
Совпадение или нет — но именно 14 августа был день рождения Эдуарда Канделя. Все его коллеги-нейрохирурги, приехавшие на симпозиум, сидели за праздничным столом, ещё не начав ужин, когда раздался звонок.
Они все поехали в больницу.
Кандель вернулся под утро. Обессиленный. Жена спросила: можно что-то сделать? Он ответил: могу помочь только его матери. Отсрочить на некоторое время — чтобы Мария Владимировна успела подготовиться.
А потом этот видавший виды хирург закрыл лицо руками и заплакал.
Он оставил Андрея живым — аппаратура поддерживала дыхание и сердцебиение. Но сказал родным: «Я могу оставить его, но это будет уже не Миронов». Лариса Голубкина согласилась с ним.
В 5:35 утра 16 августа 1987 года его не стало.
Когда матери сказали правду о состоянии сына, она окаменела. А потом произнесла: «Это моя Хиросима». И чёрным фломастером зачеркнула день в календаре.
Программа «Время» ничего не сообщила. Молчали газеты, молчало радио. Некрологи в советском государстве полагались только Народным артистам СССР. У Миронова было звание РСФСР — рангом ниже. Официально страна ничего не узнала.
Но новость разлетелась мгновенно.
Гроб везли автобусом из Риги в Москву. По всей трассе — Рига-Москва — на обочинах лежали живые цветы. Люди выходили к дороге и молча клали букеты.
Никто их не организовывал. Никто не объявлял. Просто страна прощалась с человеком, которого сама для себя назначила народным артистом — без всякого указа.
Прощание в Театре сатиры длилось несколько дней. Гроб поставили на сцену. Пришли десятки тысяч.
Вот и ответ на вопрос, который, наверное, сам собой возникает: зачем он так жил? Зачем отказался от операции, зачем гнал себя, зачем играл в теннис, замотавшись в плёнку, в сорокаградусную жару?
Потому что остановиться означало перестать быть собой.
Он сделал выбор — один раз и навсегда. Сцена в обмен на годы. И этот выбор был осознанным.
Большинство людей проживают жизнь, так и не решив, чем они готовы за неё заплатить. Андрей Миронов знал точно. И заплатил.