Гражданская война осталась позади. Вместе с ней ушли разруха, голод и эпидемия. Наступило новое время — время перемен. По всей стране начали объединять крестьянские хозяйства. В воздухе витала неизвестность, а вместе с ней — и новые вызовы. На этом фоне снова обострилась классовая борьба с кулаками-мироедами.
Тем временем судьба Фёдора сделала крутой поворот: его призвали в ряды милиции. С 1927 года и до последнего вздоха он служил уполномоченным уголовного розыска в Ершовском линейном отделении. Он проводил сложнейшие операции, распутывая клубок самых дерзких и изощрённых преступлений, и снискал славу одного из самых неординарных розыскников своего времени.
Не раз Фёдор Лукьянович участвовал в задержании банд воров и убийц — людей, годами отравлявших жизнь города. Он очищал общество от рецидивной мрази, не жалея сил. Он не раз смотрел смерти в глаза. Бывало, она дышала ему в лицо ледяным дыханием, шагала по его стопам, сверкала сталью ножа в тёмном переулке, грозила пулей из-за угла. Но Фёдор шёл вперёд — отважно, неустрашимо, исполняя свой долг милиционера. Во всём он старался подражать идеалу — наркому Феликсу Дзержинскому: той же железной воле, той же бескомпромиссной борьбе за справедливость.
В тёмные времена культа личности Сталина (1936–1938 годы) Фёдор едва не поплатился жизнью. В это время в Ершовском районе секретарём райкома служил немец Фрейберг. Зимой в совхозе Кушумский начался массовый падеж скота. Животные гибли одно за другим, и паника охватила работников. На расследование был направлен Фёдор Лукьянович Старков. Он прибыл на место и сразу взялся за дело.
Его расследование вскрыло чудовищную правду: вражеская рука тайно подбрасывала в комбикорм острые гвозди-калёнки. Мельчайшие, почти незаметные, они вонзались в слизистую оболочку пищеварительного тракта, особенно в стенки желудка животных. Пищеварение нарушалось, животные мучились от боли, а затем неизбежно погибали.
Фёдор Лукьянович завершил расследование. Он чётко установил факт вредительства — но не называл конкретных виновных в протоколе. Его цель была проста: дать следствию возможность разобраться объективно, без поспешных обвинений. Материалы он передал секретарю райкома Фрейбергу. Реакция Фрейберга оказалась неожиданной — его не устроили выводы расследования, а также отсутствие «козлов отпущения». Вместо того чтобы продолжать следствие, он принял решение убрать Старкова с дороги — тихо, без лишнего шума.
По возвращении из Кушумского Фёдора пригласили в кабинет секретаря райкома. В присутствии начальника местного отделения ОГПУ Фрейберг устроил показательную церемонию: вручил ему денежную премию и роскошное кожаное пальто из чистого хрома. Сам лично помог надеть его, похлопал по плечу с улыбкой:
— Заслужил, товарищ Старков. Заслужил.
Но Фёдор не почувствовал радости. Напротив, от гладкой кожи пальто словно повеяло ледяным ветром.
«От кожанки холодом потянуло, — вспоминал он позже. — Я почувствовал надвигающуюся беду».
Предчувствие не обмануло. Уже через несколько недель на бюро райкома, а затем и на пленуме, против Фёдора развернули кампанию. Его обвинили в привлечении к расследованию «уголовного элемента» — человека, который якобы мог исказить картину преступления. Формальный повод нашли быстро, и решение было принято молниеносно: Фёдора исключили из партии. По-видимому, Фрейбергу просто было невыгодно доводить дело о вредительстве до конца. Слишком многое могло вскрыться. Расследование угрожало не только неизвестным врагам, но и устоявшемуся порядку вещей.
Фёдор понимал это. Он стоял у окна своего опустевшего кабинета, глядя, как падает первый снег, и сжимал в руках то самое кожаное пальто — подарок, ставший символом предательства. После напряжённого заседания райкома в железнодорожном клубе, Фёдор вернулся домой с работы непривычно рано. В кармане тяжёлым грузом лежало личное служебное оружие. Знакомые ступени, скрипучая дверь — сегодня всё казалось чужим и враждебным. Фёдор тщательно запер ворота, проверил калитки, задвинул засов на входной двери. Он объявил себя в осаде.
Ночь опускалась на город, а за стенами квартиры уже собрались люди в форме, его бывшие подчинённые и сослуживцы. Они звали его выйти, предлагали проследовать в отдел «для разъяснений». Но Фёдор оставался внутри, у окна, прислушиваясь к шагам за дверью.
— У меня шесть пуль, — громко и чётко произнёс он, не открывая двери. — Седьмая мне, если попытаетесь взломать!
Тишина. Шаги стихли. Агенты переглянулись и отступили, но не ушли. Они ходили вокруг дома, как волки вокруг берлоги, выжидая, надеясь на ошибку. Фёдор держал оборону в своей «крепости», но понимал: время работает против него. Глубокой ночью, действуя осторожно и методично, он наладил тайную связь с внешним миром. Его жена, Евдокия Ермолаевна, через крышу сарайчика у забора, перебралась к соседу и давнему другу детства Фёдора — Андрею Кирееву. Андрей работал машинистом, водил пассажирские составы до Ртищева — человек надёжный, проверенный временем.
Фёдор предчувствовал, что дело Кушумского совхоза стало слишком опасным, сработала интуиция. Он заранее подготовился: сделал два экземпляра всех материалов расследования. Один надёжно спрятал в квартире — в тайнике за старой печной кладкой, известном только ему. Этот экземпляр Евдокия и передала Кирееву.
За окном занимался рассвет. Фёдор стоял у окна, глядя, как первые лучи солнца скользят по крышам домов. Он знал: это только начало. Но пока документы у верных людей — у правды ещё есть шанс.
Андрей Киреев успешно доставил второй экземпляр материалов по Кушумскому делу в Москву. Фёдор продолжал держать оборону в своей квартире почти шесть суток. Каждый день его осады меня вызывали в НКВД в далёком Перелюбе. Несмотря на отсутствие нормальной связи, информация дошла до моего села молниеносно, — и меня ежедневно с пристрастием допрашивали о моих связях с Фёдором и выпытывали, что я знаю. Я понимал, что могу, как родственник, оказаться заложником той ситуации — как и многие в те годы. Тем не менее я молчал.
Но через несколько дней поздним вечером тишину улиц Ершова разорвал гул мотора. Фары чёрной машины резко осветили окна дома Фёдора Лукьяновича. Он стоял у окна, ощущая, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия. В следующее мгновение в стекле отразился силуэт человека в форме. Через окно тот показал удостоверение сотрудника МУРа:
— Фёдор Лукьянович Старков? На выход.
«Провокация, — пронеслось в голове у Фёдора. — Но, видимо, пришёл мой час. Против всех не устоять, делать нечего…»
Он медленно обернулся. Жена стояла в дверях спальни, прижав руку к груди, дети спали в соседней комнате. Фёдор подошёл к ней, обнял на мгновение, шепнул: «Всё будет хорошо». Потом прошёл в комнату, надел форменную куртку — пуговицы застёгивал медленно, будто оттягивая неизбежное.
Выйдя на крыльцо, он выпрямился и громко произнёс:
— Я готов. Берите. Стрелять не буду.
Двое в форме из МУРа молча кивнули. Фёдор сел на заднее сиденье между ними. Машина рванула с места, выехала за город и остановилась на пустынной дороге у старого коровника. Один из сопровождающих повернулся к нему. В свете луны его лицо казалось бледным и жёстким.
— Что же, Старков… — произнёс он, словно не веря, что тот согласился. — Не веришь? Думаешь это провокация?
Второй наклонился ближе:
— Мы действительно из МУРа. У нас приказ. Фрейберг — враг народа. Мы едем его брать под арест. И ты должен исполнить это — именно ты.
Фёдор молчал. В голове крутились обрывки воспоминаний: заседание райкома, холодный взгляд Фрейберга, кожаное пальто, вручённое с фальшивой улыбкой...
— Хорошо, — наконец произнёс он твёрдо. — Я сделаю это.
Машина развернулась и двинулась обратно к городу. Фёдор смотрел в окно на мелькающие огни и думал о том, что теперь пути назад нет. Он вступил в игру, где ставка — жизнь. Задача была предельно ясной: не допустить вооружённого сопротивления со стороны Фрейберга и кровопролития. Любое промедление могло стоить жизни — все знали, что секретарь райкома всегда держал под рукой оружие.
Привлекли к операции райкомовского конюха, Чибрикова, — человека незаметного, но надёжного. Ему дали чёткое задание: под предлогом уточнения планов на следующий день проникнуть в квартиру Фрейберга. Спросить куда предстоит выезд, к какому времени подготавливать пароконную оказию, при этом всё осмотреть, разузнать. Чибриков действовал безупречно. Он постучал в дверь, вежливо поздоровался и, как будто между делом, спросил о завтрашнем выезде. Фрейберг, сидевший за столом на кухне с чашкой чая, спокойно ответил, не подозревая ловушки. Чибриков внимательно осмотрелся — оружия рядом не было.
Вернувшись к ожидавшим его товарищам, он тихо доложил:
— Хозяин на кухне, пьёт чай. Оружия при нём не видно.
— Заходи, Старков, — негромко сказал старший группы. — Мы прикрываем.
Фёдор глубоко вдохнул, проверил оружие и решительно вошёл в квартиру. Шаги звучали глухо на старом паркете. Фрейберг поднял глаза от чашки, удивлённо вскинул брови — но было уже поздно.
— Встать! Руки вверх! — громко и твёрдо произнёс Фёдор. — Ты арестован!
Фрейберг побледнел, медленно поднялся, подчиняясь приказу. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Операция завершилась без выстрелов. Вскоре после этого Фёдора восстановили в партии и вернули на работу — справедливость, пусть и с опозданием, восторжествовала. А годы спустя, уже после смерти Сталина, Фрейберг был посмертно реабилитирован.
Меня после ареста Фрайберга вызывали в НКВД ещё раз.
— Повезло тебе, парень, — сказал мне местный лейтенант госбезопасности. — Видать, и впрямь ты в рубашке родился. Ведь если бы не твоё пролетарское происхождение, мы бы тебя в первый же день к стенке поставили…