Платон пришел за часами во вторник, ближе к вечеру. Я сидела на кухне, доедала творог из пачки ложкой: устала, не хотелось даже тарелку доставать. При муже я бы себе такого не позволила, но я больше не замужем, к счастью.
Платон позвонил в дверь, потоптался на пороге в своих вечных рабочих ботинках. Он их носил и с костюмом, и с джинсами, и мне когда-то казалось это милым. Давно перестало.
– Я за книгами, – сказал он тихо, как всегда. Платон вообще никогда не повышал голоса, от этого каждое его слово казалось весомее. – И за инструментами. Там мой перфоратор в кладовке.
Я пустила. Что поделать, перфоратор действительно его. Книги тоже, те, что на верхней полке: толстые справочники по легкой атлетике, конспекты тренерских курсов, тетрадки с разминками для детей. Дочка Клара, когда маленькая была, рисовала в них человечков на полях, «помогала» папе. Это тоже когда-то казалось милым.
Платон собирал вещи молча, складывал в спортивную сумку. Я мыла за собой ложку и слушала, как он шуршит в кладовке.
Потом он вышел в прихожую, остановился.
– Фая, – и помолчал, как будто подбирал слова. – Мамины часы отдай, а? Это ведь мамина вещь. Она бы хотела, чтобы они в семье остались.
Я вытерла руки о полотенце. Часы лежали в кармане фартука, я их всегда туда убирала на время работы, а после надевала обратно на запястье. Не снимала никогда, хоть и были они довольно дорогие – самый дорогостоящий подарок, который мне когда-либо дарили.
Я к ним за эти годы так привыкла, что они стали частью меня. Ремешок менян столько раз, что я со счета сбилась: кожаный, потом металлический, потом снова кожаный, потемневший от жидкости для снятия лака. На стекле мелкая царапина, это я об Кларкину коляску случайно стукнула, а механизм все тикал, ровно и спокойно.
Людмила Евгеньевна подарила их мне на свадьбе. Отвела меня в сторону, пока гости шумели за столом, и положила коробочку в руку. Высокая, костистая, в темном платье с воротом до подбородка, она наклонила голову, посмотрела на меня своим взвешивающим взглядом и сказала: «Это тебе. Не Платону, не вам обоим – тебе. Носи». Я тогда не поняла, зачем это уточнение. Потом поняла.
– Это мой подарок, Платон, – сказала я. – Людмила Евгеньевна подарила мне эти часы на свадьбу.
– Ну это же мамина вещь, – повторил он, и в голосе было только упрямство, тихое, привычное. – Семейная реликвия, можно сказать, а ты больше не моя семья.
– Нет, – отрезала я.
Он постоял еще секунду, подхватил сумку. У двери обернулся:
– Я вернусь за ними.
Платон ушел, а я стояла с полотенцем в руках, слушала, как лифт уехал вниз. Потом сунула руку в карман, нащупала часы, провела пальцем по стеклу, по привычке, не думая. Зачем ему часы? Впрочем, зачем ему перфоратор, тоже непонятно, он и при мне им не пользовался, всегда мастера вызывал. Платон из тех мужчин, которые держат инструменты для виду, как медали в коробочке.
Видимо, просто не мог хоть что-то мне оставить или хотел покрасоваться перед новой женщиной, к которой ушел от меня. Вот, дескать, какой я хозяйственный. Красоваться он любил.
***
Дочь позвонила через неделю, в субботу, сразу как я закончила пилить ногти постоянной клиентке, Валентине Сергеевне.
– Мам, – Кларка говорила быстро, глотая окончания, она всегда так, когда нервничает. – Папа звонил. Говорит, ты часы бабушкины не отдаешь. Мам, ну отдай, ему же важно, это память.
Я переложила телефон в другую руку и нахмурилась
– Клара, – сказала я медленно. – Это не фамильная реликвия и не общее имущество, а подарок. Бабушка подарила часы мне.
– Ну мам, – дочка вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, что я на секунду пожалела – не ее, а себя. Потому что поняла: Платон нашел способ давить на меня Кларкиными руками, а Кларка даже не замечает этого. – Папе правда важно, он расстроился.
– Он расстроился, – повторила я. Конечно. Платон всегда расстраивался, когда что-то шло не по его плану. Кларка в детстве не хотела заниматься легкой атлетикой – расстроился. Я узнала про его измену и подала на развод – расстроился тоже. Это был его способ справляться с проблемами, но больше такое не сработает.
– Не вмешивайся, – сказала я. – Это между мной и отцом.
Кларка замолчала, обиделась, наверное. Кларка вообще умела обижаться, вся в Платона была. Когда была маленькая, дулась по три дня из-за некупленного мороженого, ходила мимо холодильника демонстративно, вздыхала. Сейчас повзрослела, а привычка осталась: замолчать и ждать, пока другой сдастся первым.
В этот раз я играть в такие игры не собиралась, так что положила трубку, вернулась к Валентине Сергеевне, которая еще не ушла.
Та сидела, вертела в пальцах пилочку, слышала, конечно, кабинет маленький, тут каждое слово.
– У меня бывший тоже такое отчебучил, – вдруг сказала Валентина Сергеевна, не поднимая глаз. – После развода пришел за кольцом обручальным. Мол, семейная реликвия, от прабабки. Я и отдала, потому что кольцо-то правда с историей было, думала, это память, оно должно быть в семье. Идиотка, одно слово.
– Почему идиотка?
– А бывший его продал. Через месяц в ломбарде видела: лежит в витрине, ценник привязан. Семейная реликвия, как же, просто бабла захотел.
Тут меня и осенило, почему Платон за часами охотится. Он когда-то, узнав, сколько они стоят, такую обиду устроил. Дескать, мать могла деньгами подарить, мы бы на квартиру копить начали, а не в моей жили. И всю дальнейшую жизнь попрекал этими часами сначала свою мать, а как ее не стало, меня.
Может, потому свекровь мне подарок и сделала, знала жадную натуру своего сына и то, что он экономить на мне станет. Так оно и вышло, Платон всю жизнь все греб под себя, лучшие куски съедал, себе хорошую одежду покупал, а нам с дочкой жадничал хоть копейку дать. Только и осталось у меня от брака, что свекровин подарок.
Перед сном я надела часы на руку, хотя обычно на ночь клала на тумбочку.
***
Кларка заехала в воскресенье, привезла пирог из пекарни и новости. Рассказывала про работу, про своего парня Артема, про то, что у папы на даче крыша потекла.
– А Жанна, – сказала Кларка между делом, отламывая кусок пирога, – говорит, ей нравятся такие часы, как у тебя. Винтажные, говорит, сейчас в моде.
Я резала пирог, и рука замерла на полпути. Кларка не заметила, она жевала, смотрела в телефон. Для нее это была просто болтовня, ничего важного.
Так вот оно что, Жанна, новая пассия Платона, с которой он мне изменял, хочет часы. Платон хочет угодить Жанне. А сам прикрывался матерью и памятью о ней. Людмила Евгеньевна его бы при жизни окатила презрением.
– Что ж, – сказала я как можно спокойнее, – если Жанна хочет часы, пусть попросит твоего папу их купить. Может, он в кои-то веки расщедрится.
Часы на запястье тикали, ровно и спокойно, как тикали всегда.
***
Платон пришел в четверг. Я заканчивала работу, последняя клиентка, Рита, сидела и сушила лак под лампой.
Бывший вошел без звонка, дверь была не заперта. Встал у стойки, руки в карманах куртки.
– Фая, – сказал он тихо. Рита подняла голову, посмотрела на него, на меня. – Отдай часы, не усложняй.
– Я уже говорила, это подарок.
– Вся семья считает тебя жадной, – он не повысил голос, ни на полтона. – Кларка тоже. Это мамина вещь, а ты вцепилась в нее.
Рита отвернулась, уткнулась в телефон. Мне стало жарко, не от слов, а от того, что он пришел сюда, на мою работу, в мой маленький кабинет, и говорит все это при чужом человеке. При девочке, которая завтра расскажет подружкам: «Представляешь, прямо при мне муж бывший пришел, скандал устроил».
Конечно, он не скандалил, Платон никогда не скандалил. Он просто стоял и тихо повторял одно и то же. Так и жили: он говорил тихо, но твердил свое снова и снова, и это действовало сильнее любого крика.
– Кларка не считает меня жадной, – сказала я, и голос у меня был ровный, я сама удивилась. – Кларка считает, что ты скучаешь по маме. Но ты не по маме скучаешь, Платон.
Он моргнул.
– Ты часы хочешь Жанне подарить, – сказала я. – Что, жалко на подарок новой женщине тратиться, проще у бывшей жены что-то отнять?
Рита за столом замерла с телефоном в руке. Платон даже в лице не поменяла, он умел держать лицо, но все же вздрогнул.
Я достала часы из кармана фартука, подержала в ладони: легкие, теплые, стекло с царапиной. Потом встала, прошла мимо Платона к двери, вышла на крыльцо. Он шел за мной. Я слышала, как стучат его ботинки по ступенькам.
На крыльце я остановилась, посмотрела на часы в последний раз. Секундная стрелка шла ровно, привычно. Потом я размахнулась и ударила часами о бетонный бордюр.
Стекло лопнуло, задняя крышка отскочила, покатилась по асфальту. Мелкие шестеренки посыпались из корпуса, блеснули на солнце и затихли в пыли. Я разжала пальцы, выпустила то, что осталось: пустой корпус с обрывком ремешка.
– Ни тебе, ни твоей Жанне, – сказала я. – Людмила Евгеньевна подарила их мне. Мне лично. И мне решать, что с ними будет.
Платон смотрел на шестеренки на асфальте. Челюсть дернулась, но он ничего не сказал. За все годы, что мы прожили вместе, он всегда находил слова, тихие и точные. А тут молчал, потому что слов не было.
Он ушел. Я подобрала заднюю крышку, просто так, не думая, и вернулась в кабинет. Рита, которая подсматривала через окно, сидела с круглыми глазами.
– Ой, часы как жалко, – протянула она. – Красивые были.
– Красивые, – сказала я. – Но если б они у меня остались, жизни бы мне точно не дали.
***
Прошла весна, потом лето. Запястье привыкло быть пустым, только иногда я тянулась к нему пальцами и отдергивала руку.
Платон не звонил, не приходил. Кларка сначала дулась, но когда я объяснила ей, зачем отцу на самом деле были нужны часы, все поняла, только проворчала:
– Ты могла бы мне сказать.
Валентина Сергеевна на очередном маникюре спросила:
– Часы-то где? Раньше всегда надевала после работы.
– Разбились, – сказала я.
– Жалко.
– Жалко, – согласилась я.
Задняя крышка от часов лежала в ящике комода, рядом с открыткой Людмилы. Иногда я открывала ящик, смотрела на нее и закрывала. Не знаю, зачем хранила. Может, чтобы помнить, как важно постоять за себя.