Что сделало критика Дмитрия Писарева великим в 27 лет
"Правда у каждого своя", - лукаво твердим мы, спасая самих себя как раз от истинной и беспощадной правды. Прикрываемся Пушкиным, словами его Сальери, помните: "Нет правды на земле. Но правды нет - и выше"? Гоним от себя горькие рассветные прозрения, выводы, скребущие совесть, изворотливые объяснения и стыдные решения и - все-таки знаем: она, правда, есть! Она не требует доказательств, извинений и уж тем более защиты, даже если ей зажимают рот, скручивают руки, или, как с Писаревым, - бросают на четыре года в каземат Петропавловской крепости.
"Мы лжем на каждом шагу из вежливости и приличия, из-за страха, выгоды, самолюбия, лжем поразительно много и часто, - написал про нашего непокорного критика первый биограф его. - Из сотни людей 99 не сумеют рассказать своей жизни, не приукрасив ее, не обелив самих себя, не очернив других. Таков уж роковой узел. Как это ни грустно, но необходимо иметь "талант правды", а, как всякий талант, это - большая редкость..."
Этим словам больше ста лет, но с тех пор ничего в человеческой природе, кажется, не изменилось. И талант правды по-прежнему большая редкость даже среди тех, кто обладает талантом литературным.
Что ж, тем ценнее нам вспомнить жизнь, опыт и борьбу человека, умевшего говорить правду, может, в самое мрачное время политической истории России.
Читайте "Родину" в Макс - подписаться
"Хрустальная коробочка" (Москва, Кузнецкий мост, 20/6/9)
Я называю этот дом, которому, кстати, скоро будет 180 лет, "книжкиным домом". Здесь с пушкинских времен располагались библиотеки, книжные лавки Готье, Монигетти, а позже даже редакция журнала "Книжник" Черенина. А если учесть, что здесь до 1932 года существовало издательство "Недра", куда, случалось, приносил свои рукописи Булгаков, то картина будет почти полной.
Впрочем, если прокрутить историю ровно на 166 лет назад, то выяснится: здесь не только торговали книгами (пишут, что и Пушкин листал их тут в магазинах!), но и жил тот, кто эти книги критиковал, писал рецензии, изничтожал "на корню" вчерашнюю эстетику и даже "поднял руку" как раз на покойного уже Пушкина.
Ни много ни мало.
Вот как раз из дверей именно этого дома и выпархивал на модный Кузнецкий 20-летний рыженький франт, барин, дворянин, а тогда еще и студент Дмитрий Писарев. Тот критик, чьи статьи в школе нас заставляли едва ли не заучивать. Здесь он жил у дяди, приехав из Петербурга в 1860-м, и это - его единственный адрес в Москве.
Как же о нем спорили потом. "Он, несомненно, революционер!" - твердили когда-то одни, ведь сам Ленин не только зачитывался им, но, как вспомнит Крупская, держал у себя его "фотку". - "Ну что вы, - возражали им, - он "постепеновец", политреформатор". - "Социалист?!" - "Напротив, идеолог "культурного капитализма". - "Но все же мыслитель, блестящий, глубокий..." - "Да будет вам: грубый эмпирик-утилитарист, разрушитель эстетики, коногон нигилистов". Даже "растлителем литературы" назовут его, даже "антихристом".
А он был "хрустальной коробочкой", как с детства прозвали его дома.
Почему "хрустальной"? Да потому, что прозрачен, искренен был и правдив до невозможности. Ему было, к примеру, 4 года, когда как-то в гостях прямо с порога ему сунули ложку варенья, и он эту "вкусноту" держал во рту, пока не нашел мать и не получил разрешения проглотить ее. Нюня, конечно, был, плакса, ревел, когда его "обижала" маленькая сестра, рыдал, когда кто-то не соглашался признать его любимую куклу - какого-то безносого гусара - великолепной. И он, который потом, вообразите, призовет уничтожить сам царский род, всю жизнь боялся домашней собачонки Дурочки, оглушительного, но безвреднейшего в мире существа.
Здесь, на Кузнецком, он тоже скоро зарыдает, но уже про себя - заплачет душой из-за девушки. Здесь у него все только начиналось еще: и первая самостоятельность от "материнского глаза" (до этого, из-за послушания старшим он относил себя к "разряду овец"), и диссертация, за которую он получит медаль в петербургском университете, и первые журнальные статьи, и даже та самая первая любовь.
Ныне мало кто помнит, что он был из древнего рода, что писатель Иванчин-Писарев был его родней, как и поэт А.А. Писарев и драматург А.И. Писарев. Говорят, что из "колен писаревых" вышла даже первая жена Никиты Хрущева - Ефросинья Ивановна. Может, корни родовые и помогут Писареву справиться с любовной неудачей. "Я решил, - напишет матери, - сосредоточить в себе самом все источники моего счастья, начал строить себе целую теорию эгоизма, любовался на эту теорию и считал ее неразрушимой". И вчерашняя "овца" начнет чувствовать себя чуть ли не Прометеем. Он к моменту появления в Москве готов был отрицать уже и солнце, и луну. Это была почти "мания величия". Но и любовный крах, и "мания" кончились умственным недугом, психушкой, куда его поместят почти на полгода, о чем я еще расскажу.
В его биографиях и даже в энциклопедиях пишут сегодня, что здесь он жил после четырехлетнего заточения в Петропавловской крепости, в свой предпоследний год жизни, то есть в 1866-1867 годах. Но это не так. Здесь он остановился у своего дяди по матери - у Андрея Дмитриевича Данилова в 1860-м и прожил почти год. Может, потому и задержался на год, что тут же, в квартире дяди, жила в то время та самая любовь его Раечка Коренева.
Раиса Александровна, девица 20 лет от роду.
Безответная любовь
Он любил Раю с девяти лет, когда родители его решили взять в дом "на воспитание" ее, кузину Димы, у которой умерла мать. С тех пор дети-одногодки были неразлучны. Между ними, вспомнит потом младшая сестра Писарева, сразу "сложились странные отношения... Раиса увидела рано лицом к лицу жизнь со всеми ее серыми, неприглядными сторонами... поэтому умела понимать людей сразу, на лету". Это да чтение "неподходящих романов" и развило в ней кокетство и желание нравиться. Но Писарев, наша "хрустальная коробочка", не умевший утаивать ни мыслей, ни чувств, просто пропал.
Все в родне Дмитрия были против их романа. Но в Москве они были свободны - молодые, ироничные, талантливые. Мечтали, что станут известными и богатыми, что, женившись, выкупят имение Писаревых и перестроят его по Раиным рисункам. И конечно, у них будет салон, центром которого, "светилом первой величины" станет она, "занявшая первое место" в столичной литературе. Писарев заканчивал в Москве диссертацию, печатал первые статьи в журналах, а Рая, да, писала рассказы и даже роман, и к ней в ее "гнездышко" приходили шумные друзья и просто мужчины, приударявшие за ней.
Вот это и беспокоило родню. Писарев даже надерзил матери в письме: "Могу тебе поклясться, что между этими людьми у Раисы нет любовника, а если бы и был таковой, то ни ее отец, ни ты, ни я не имеем права вмешиваться в ее дела. Согласно с моими убеждениями женщина свободна духом и телом и может распоряжаться собой по усмотрению, не отдавая отчета никому, даже своему мужу..." Но когда он сорвется в Петербург получать серебряную медаль за диссертацию, здесь все чаще станет появляться прапорщик Гарднер. Надо ли говорить, что именно он поведет Раису под венец. "Писарев, - пишут, - был вне себя от ревности и горя. Он позабыл все, что говорил о женской свободе. Умолял, уговаривал, негодовал..." Но увы. Задним умом понимал, конечно: надо было не умствовать, а "засверкать глазами, схватить ее в объятия и поступить "по-мущински".
Но увы, повторяю, увы... Ему осталось лишь рассуждать на бумаге о дуэли между Базаровым и Кирсановым и мечтать о поединке с соперником, что тоже не случится...
Матери, правда, под занавес скажет: "С любовью, стало быть, покончено... Остается умственная деятельность, наука, труд -вот чему надо отдаться, вот средство вылечиться от горя..."
От "безгласия" - к призыву! (С.-Петербург, Большой проспект В.О., 22/4)
Арестовали его 2 июля 1862 года. В этом вот доме. Арестовывал лично жандармский полковник Ракеев, тот самый, что сопровождал, а лучше сказать - конвоировал когда-то тело Пушкина в Святогорье. Теперь в глухой карете отконвоировал Писарева в Петропавловку, а уже комендант крепости, генерал Сорокин, определил его в одиночку. Он, "государственный преступник", едва перешагнувший свое двадцатилетие, выйдет на волю через 4 года, 4 месяца и 18 дней. Вот, друзья, как надо складывать иные слова!
Он многое успеет сделать до ареста. Успеет начать и не кончить роман, над рукописью которого пыхтел, вообразите, с семи лет, писать стихи и обнародовать свою сатиру, лукаво названную "Одой на памятник Николаю I", окончить с серебром одну из лучших гимназий, где до слез спорил, не понимая, почему "Евгений Онегин" и "Герой нашего времени" считались безнравственными, а Гоголь - "сальным и в приличном обществе неуместным" и, наконец, соблазнившись якобы голубым мундирным воротничком и золотым эфесом студенческой шпаги, успеет поступить в Петербурге в университет и, будто бы наугад - как раз на филологию.
Читайте также:
Объяснение в любви экскурсоводу Дома-музея Марины Цветаевой
Время было сумасшедшим - шестидесятничество! "Одни чересчур заносчивые, - написал, например, о той эпохе и Писареве покойный ныне Вячеслав Пьецух, - прикидывали, как бы приспособить Бога к вращению колеса, другие норовили перестроить общество под собственную фантазию, третьи омужичить изящный пол, а четвертые, вроде Писарева, строили планы на тот предмет, чтобы прекрасное можно было кушать на завтрак, чтобы, скажем, от поэзии получалась бы такая же отдача, как от разведения огурцов". И главной бедой было повальное преклонение перед пользой. Ведь смазные сапоги, пардон, даже лучшие люди эпохи категорически ставили выше Шекспира. Что же делалось тогда в головах студентов, в рано лысеющей башке и нашего героя?
Именно в университете Писарев впервые слышит о мифах, об исторической критике, отражении идей в языке, о гриммовском методе, даже о миросозерцании народных песен. "Я, - вспоминал, - только глазами моргал и даже не пытался скрыть того, как глубоко удручает меня сознание моего внутреннего безгласия". И уже в 1857-м, на втором курсе, он - один из восьмерых, кто составляет, может, самый передовой и, конечно, тайный кружок филологов.
"Вот ультиматум нашего лагеря: что можно разбить, то и нужно разбивать, во всяком случае, бей направо и налево, от этого вреда не будет". Имел в виду не мещанские романсы и душещипательную прозу для простонародья, а великое литературное наследие. "Мы, - рассказывал, - называли себя людьми мысли, хотя, конечно, не имели ни малейшего права называть себя так. Новые студенты могли называть Добролюбова учителем, но мы относились к Добролюбову и к "Современнику" вообще с высокомерием, свойственным нашей касте, хотя на знамени их кружка и сияло великое слово "Подвижничество!"
Читайте также:
Повторяю: время для мыслящей молодежи, для разночинцев становилось буквально угарным. "Реальный реалист" Писарев (а он к тому времени не только почти три года, со студенчества, сотрудничал в журналах, но и стал соредактором крупного издания, журнала "Русское слово", где работали и Шелгунов, ученик Чернышевского, и поэт Минаев, и прозаик Глеб Успенский) всерьез настаивал, что нужда в одежде и еде важнее остальных "вздорных потребностей", почти презирал людей искусства (стыдно же уходить от жизни в эти "художественные забавы", эфиры да зефиры) и на голубом глазу утверждал, что молодежь должна проникнуться "глубочайшим уважением и пламенной любовью к распластанной лягушке... Тут-то именно, в самой лягушке, - писал, - и заключается спасение и обновление русского народа".
Он скоро попытается (кстати, уже сидя в крепости) даже образумить общество и насчет "величия Пушкина" - тот, дескать, не велик и - пошл. Ведь если "польза" распространяется и на литературу, то полезен роман Чернышевского "Что делать?", а Пушкин - "фантазер", который тешит своими книгами "барышень, нетрезвых прапорщиков, чиновников 14 класса и вообще зеленую молодежь..." Сумасшедший, не правда ли? И уж не "полный ли большевик по ухваткам", как верно заметил о Писареве все тот же Пьецух?! Вот почему не очень и удивительно, что первую точку в творчестве его поставила вдруг психиатрическая лечебница доктора Штайна. Клиника, где диагнозом ему стала dementia melancholica, мания преследования "на почве утраты веры в бессмертие души", где за четыре месяца он дважды попытается покончить с собой и откуда попросту сбежит - сиганет как есть из окна!
Да, первую точку поставил доктор Штайн, а вторую через два года - Сорокин, комендант крепости, сладострастно запихнувший Писарева в тюремную одиночку.
Александр Сергеевич Пушкин (СМОТРЕТЬ ФОТО)
Тюремное творчество
"Подставил" публициста шапочный знакомец его, студент Петя Баллод. Тогда в России опубликовали "ругательное" письмо эмигранту Герцену, "гнусную брошюрку", которую написал довольно известный публицист Шедо-Ферроти, в миру - Федор Фиркс. Писарев тут же сочинил для своего журнала "Русское слово" критический отклик на клевету, который сразу же "зарезала" цензура. Но на беду к нему забежал Петя, давно слывший "страшным революционером", и предложил выпустить памфлет листовкой в организованной им "подпольной печатне", "карманной типографии" его. Наш герой в "справедливой ажиотации" не только сходу согласился, но - переписал текст, превратив его в страстный призыв к действию. "Династия Романовых и петербургская бюрократия должны погибнуть, - хлестко рубил ту "правду", о которой другие и думать боялись. - То, что мертво и гнило, должно само собою свалиться в могилу. Нам останется только дать им последний толчок и забросать грязью их смердящие трупы". Какого?! Вот вам и "хрустальная коробочка"! Но, увы, прокламация, представьте, тоже не вышла "в свет", ибо полиция успела "накрыть" и печатню, и Баллода, а через пять дней и нашего автора.
И вот тут-то нюня, плакса и отставленный жалкий жених и показал всему миру, что значит и сила духа, и талант правды. Ни стона, ни жалобы, ни просьбы не вырвались из него и когда он первые 9 месяцев одиночки не имел даже свиданий, и когда 2 года, отказываясь от помощи и Литфонда, ждал официального приговора, и когда в той же одиночке просидел еще 2 особенно долгих года. Напомню, парнишке было всего 22, он кожей чувствовал, что против него весь мир, и тем не менее - не сдавался. Более того, за четыре года стал, может, самым авторитетным голосом России, а "Русское слово" - журналом, разлетавшемся буквально влет.
Спасла его работа. Ему, вслед за сидевшим в крепости Чернышевским, разрешили писать статьи, правда, под двойной уже цензурой - крепостного начальства и - обычного, государственного догляда. Так вот, не поверите, но в каждом номере "Русского слова" вновь, как и до заточения, появлялись либо одна, а то и две сразу статьи за его подписью. Причем каждая, полная "молодой силы и стихийной удали", была, считайте, как первый выстрел, с которого начинается любое сражение. Вызовом и призывом!
Здесь, в тюрьме, он написал, может, лучшие свои вещи: "Очерки по истории труда", "Мысли о русских романах", "Цветы невинного юмора" - о сатире Щедрина, а также "Пушкин и Белинский" и статью "Мыслящий пролетариат" - о Чернышевском и романе "Что делать?", вот только что написанном почти в соседнем равелине крепости и уже опубликованном в "Современнике".
Чудеса ведь! Но не для Писарева, который именно за толстыми стенами неволи утвердился в мысли, что "конечная цель всего нашего мышления и всей деятельности каждого честного человека состоит все-таки в том, чтобы разрешить навсегда неизбежный вопрос о голодных и раздетых людях; вне этого вопроса нет ничего, о чем бы стоило заботиться, размышлять и хлопотать..." Тоже та правда, которая тайно терзала общество, которую гнал от себя любой мыслящий человек. Ведь даже охранники его, молодые офицеры из комендантских адъютантов крепости, были усердными читателями его, а некий Борисов, чьим делом было доставлять рукописи арестанта "по начальству", не только читал рукописи, но, подпав под влияние критика, "сжег, - по собственному признанию, - все, чему поклонялся прежде" и оставил службу. Фантастика!
Последняя статья, написанная нашим героем в Петропавловке, была сдана 21 февраля 1866-го, незадолго до освобождения его. Называлась "Погибшие и погибающие". Символично! Хотя бы потому символично, что жить ему оставалось меньше двух лет.
Без спасителя (С.-Петербург, Невский пр., 68/40)
В народе долго жила легенда, что Писарева погубила ведьма, женщина, заманившая его в воду и там - утопившая его. Ну вот как русалка, за мифической красотой которой всегда таится беда. Конечно, все это выдумки, кроме одного. Женщина в его смерти была, она одна была на берегу, она последней из живых существ разговаривала с ним и последней поймала его последний взгляд, когда он, уходя - обернулся. И жила она с ним (опять-таки в последнем доме его), в доме, который стоял когда-то как раз здесь, на углу Невского и Фонтанки. Тоже был, если хотите, "книжкин дом", ибо в нем в разное время жили Тургенев, Гончаров, Григорович, Некрасов, Тютчев и собрат по ремеслу Писарева - Белинский. Да, здесь в 1867 г. сняли квартиру "для жизни" Писарев и та женщина с пышной косой вкруг головы - Мария Маркович, известная уже писательница Марко Вовчок.
Кстати, ну как не улыбнуться тут, вновь сестра нашего героя, но уже - троюродная.
Вообще, когда он вышел из тюрьмы под "длительное наблюдение" полиции, друзья и родственники заметили - он уже не тот. То бросит спешную работу, увлекшись раскрашиваньем картинок в книгах, то закажет портному в имении летнюю пару из ситца ярких колеров, то вдруг прямо в случайной компании начнет раздеваться, а то за обедом у редактора "Русского слова" (с которым вот-вот порвет отношения) смешает на своей тарелке все кушанья и спокойно прикончит этот "винегрет" на глазах у всех. Но странно - при всех этих чудачествах он, пишут, никогда не был подвержен меланхолии, пессимизму и отчаянию. Он после гнилого каземата просто дышал жизнью. Радовался, что Павленков, издатель, собрался выпустить аж 12-томное собрание его сочинений, 10 томов из которых, кстати, успеют выйти при жизни его.
"Ну вот, ты все не верила, - написал матери, - что твой непокорный сын может сделать кое-что, что бы люди очень оценили и чем бы очень дорожили... Где это видано, чтобы издавалось полное (заметь, maman, полное, а не "избранные" и пр.) собрание сочинений живого, а не мертвого русского критика, которому всего 26... Я человек самоуверенный и себе цену знаю, но я все же чувствую потребность проверить свои заслуги оценкой других. Слава - это признание в тебе силы, дарования, полезности". Радовался, когда его ставили на третье место после Чернышевского и Добролюбова, или когда в одно из посещений его "Отечественных записок", куда он перешел работать, в редакцию вдруг вошла "с улицы" какая девица с его большой фотографией и, как пишет Скабичевский, писатель, на глазах старых корифеев издания, Некрасова и Салтыкова, попросила его надписать портрет. Это было весной 1868-го, накануне отъезда его в Дубулты, на рижское взморье, где он и погибнет.
Писарев всю жизнь вытравливал в себе иллюзии, предпочитая голую реальность. Когда-то, когда ему было лет шесть, его матери пришла вдруг фантазия потешить сына, исполнив его заветную мечту - иметь возле себя товарища. Она одела его младшую сестру Верочку мальчиком, навела ей пробор и сказала, что это брат его. Писарев, пишут, пришел в восторг, хотя и узнал сестру. Но когда Верочка, "войдя в роль", стала даже "более мальчиком, чем он", когда ей вернули платьице, он разрыдался и "долго не мог утешиться от разбитой мечты..." Вот откуда, думается, его страстная борьба с верованиями, иллюзиями, со всякими эфирами-зефирами и против метафизики. Он ведь был материалист до мозга костей. Но судьба непредсказуема, и два по крайней мере случая подтвердили это. Ведь до сих пор неизвестно в точности, любила ли его его Маша, и отчего он, отличный, кстати, пловец, утонул на мелководье Рижского залива. Ну разве не мистика?
С Марией он сошелся в последний год жизни. Она к тому времени, разойдясь с первым мужем, жила с малолетним сыном. Муж был украинцем, отсюда и сын Богдан, и литературный псевдоним ее Марко Вовчок. Писательница, переводчица, человек, как и Писарев, из поколения демократов-шестидесятников, добрая знакомая Тургенева, Герцена, Лескова, Тараса Шевченко, она, emancipe во всем, прямая и строгая, восхищалась теперь им, своим троюродным братом, "его огромным талантом и добротой", но - вряд ли любила его. А он тешил себя иллюзией, что любим, и писал ей восторженные письма: "Милая, хорошая моя Маша! Люби ты меня, а уж я тебя так люблю, и еще так буду любить, что тебе, конечно, не будет холодно и тоскливо жить на свете..." Но она, пикантная, с гибким умом и вспышками злого и эффектного остроумия, умевшая уязвить любого, хотела, кажется, быть лишь "центром" его славы и царить в личном салоне его на Невском. Ну как когда-то первая его любовь - Раиса...Там его, помните, спасла работа, здесь на пустынном берегу залива не нашлось ни души...
Читайте также:
Ахматова, Петербург, дом за домом. Путешествие по их этажам и ее влюбленностям
Судьба, мистика, нечто потустороннее догонит нашего реалиста как раз в Дубултах. Вы ахнете, но он ведь дважды тонул до этого. Один раз в детстве, когда из реки его вытащил какой-то мужик, второй на Неве, когда студентом переходил ее по льду и когда его вновь успел схватить за ворот пальто незнакомый человек. А на последнем берегу спасителя его не нашлось. Он, пишут, переплыл два глубоких места, а на третьем (ну вот ведь - чистый фатум!) исчез под водой... Сердце, судорога, водоворот - кто ж это знает теперь?
Мария переживет Писарева на сорок почти лет. Вряд ли забудет до конца жизни, как двое суток стерегла мертвого возлюбленного в часовне на взморье (местный полицмейстер грозился похоронить его в рижской земле), как, сопровождая свинцовый гроб, спасла "хрустальную коробочку" от взбунтовавшихся в шторм моряков (они из-за своих примет всё порывались выкинуть его за борт), как, прибыв наконец в Петербург, свалилась в такой нервной горячке, что не узнавала даже сына. "Что это, уж не любовь ли все-таки?" - шептались потом родные и общие знакомые их.
Читайте также:
Прогулка по Петербургу Гумилева: Невский, Васильевский остров, Марата
Не знаю. Знаю, что хоронили его на Волковом при огромном стечении народа. Свинцовый гроб его, а это, пишут, 40 пудов, люди попеременно несли на руках через весь город. Публика рыдала, ораторы теряли от волнения голос, дамы, пишут, как есть бросались на могилу и целовали ее. Вот это, думается, точно было любовью, которую он заслужил...
Любовь эта, да 12 томов "изданной правды", да вечное место классика в великой литературе - вот это и есть Дмитрий Писарев сегодня.
Автор: Вячеслав Недошивин