Рассказ.Глава 5.
Трофима и Матрёны. Трофим молчал, но всё чаще поглядывал на её живот — ещё плоский, ничем не выданный.
Талина ловила его взгляд и улыбалась. Улыбалась про себя, но так, что весь мир казался другим.
Она вставала по утрам, и первая мысль была уже не о поле, не о работе, не о том, что надо успеть.
Первая мысль была: «Ты там? Ты жив?» И внутри, где-то глубоко, словно откликалось — теплом, лёгкой тошнотой, нежным покалыванием. Или ей только казалось. Но она верила.
Однажды, в воскресенье, она пошла в лес за грибами. Брать Трофима не стала — он уехал на мельницу молоть зерно. Пошла одна, взяв корзинку и старый платок на голову. Лес стоял золотой, осины дрожали, берёзы роняли листья. Пахло мокрой землёй, последними опятами и прелой травой. Талина шла по тропинке, ступая босиком — в лесу мягко, листья греют.
Она нашла поляну, полную подберёзовиков. Села на корточки, срезала один, другой. И вдруг замерла. Рука сама легла на живот. Прямо на то место, где под сердцем — или ниже, она не знала точно — росла новая жизнь. Там, где ещё не было ни шевеления, ни даже заметного округления, но уже было чудо.
— Ты от него, — прошептала она. — От Трофима. Не от кого-то, а от него. От моего мужа, от того самого камня, который стал вдруг живым. Ты — наша.
Слёзы навернулись на глаза. Она вытерла их тыльной стороной ладони, но они не кончались. Это были слёзы не горя, а изумления. Как будто после восьми лет бесплодной земли вдруг проклюнулся росток. И она поняла: это именно та ночь в стогу, тот единственный раз, когда они были не просто мужем и женой по обязанности, а мужчиной и женщиной, которые наконец-то нашли друг друга. И в той любви, сумасшедшей, под грозу, зародилась жизнь.
— Я боялась, — сказала она лесу, грибам, опавшим листьям. — Боялась, что больше не смогу. Врачи говорили — не родишь. А вот же, родится. От него.
От моего Трофима.
Она сорвала ещё гриб, положила в корзину. Встала, прислушалась к себе. Тошнота прошла, осталась только тихая, глубокая радость, похожая на ту, что бывает перед рассветом, когда ещё темно, но уже знаешь — солнце взойдёт.
*****
Домой она вернулась с полной корзиной. Трофим уже сидел на крыльце, чистил сапоги. Увидел её — встал, помог снять корзину.
— Устала? — спросил.
— Нет. Я там в лесу поняла одну вещь.
— Какую?
Она взяла его за руку, приложила к своему животу. Он отдёрнул было, но она удержала.
— Трофим, ты слышишь? Пока ничего не слышно. Но я знаю — он там. От тебя. Только от тебя.
Трофим сглотнул. Глаза его стали влажными.
Он опустился на колени прямо перед ней на землю, прижался щекой к её животу. Талина стояла, гладила его по волосам. Воробьи чирикали на плетне, солнце садилось, и весь мир был наполнен покоем.
— Я буду беречь, — сказал он глухо. — И тебя, и его. Никуда не отпущу.
— Знаю, — ответила она. — Верю.
Вечером, когда они легли спать, Талина долго не могла уснуть. Лежала на спине, положив руки на живот. Трофим спал рядом — впервые на лавке, а не на полатях. Она подвинулась, прижалась к его спине. Он не проснулся, но во сне взял её за руку.
За окном шумел ветер, срывал последние листья с берёз. Талина думала о том, как изменилась её жизнь за эту осень. Ещё летом она была бабой с серпом, босой, забитой, тихо улыбающейся от боли. А теперь — женщина, беременная, любимая, пусть и не умеющим любить мужем, но он учится. И она учится.
— Спасибо тебе, поле, — прошептала она. — Ты дало мне жизнь. И я дам жизнь другому. Твоему внуку, может быть. Или внучке. Ты — живая. И мы — живые.
Поле за окном ответило тишиной. Но Талина привыкла понимать эту тишину.
*****
Наутро она встала до света, надела новую юбку — ту, синюю в горошек, которую сшила из трофимовского подарка. Заплела косу туго-натуго, умылась ледяной водой. Трофим проснулся, увидел её, замер.
— Ты красивая, — сказал он просто.
Она покраснела, как девка. Взяла его за руку.
— Пойдём в поле. Посмотрим, как земля после пожара.
Они пошли по росе, вдвоём. Поле было чёрным, но уже пробивалась зелень — трава, овсюг, молодая поросль. Талина шла босиком, чувствуя, как ступни касаются живой, дышащей земли. Она шла и улыбалась — не тихой улыбкой, не жалостливой, а счастливой. И на губах её было имя:
— Трофим.
— Что?
— Я люблю тебя. Наверное, всегда любила. Просто ты не видел. А теперь видишь.
Он остановился, повернулся к ней. Долго смотрел в её ясные глаза. Потом взял её лицо в свои шершавые ладони и поцеловал — легко, почти неслышно, как целуют икону.
— И я тебя, — сказал он. — Не умею говорить, но люблю.
Они стояли на краю чёрного поля, муж и жена, и солнце вставало над лесом, золотило их плечи. Там, внутри Талины, спал маленький зародыш — крошечный комочек жизни, который знал, что он желанный, что его ждали восемь лет и дождались. И земля под ногами была живая, тёплая, обещающая.
******
Июнь стоял в полной силе.
Хлеба уже выколосились, поле золотилось, и ветер ходил по нему волнами, как по воде. Талина последние недели почти не выходила из избы — тяжесть была неимоверная, ноги опухали, и бабка Матрёна велела: «Ни шагу в поле. Рожать будешь со дня на день».
Но Талина тосковала по земле, по зелени, по ветру. Ей казалось, что без поля и дети не захотят появляться на свет.
В то утро Трофим ушёл на покос — трава стояла по пояс, косить надо было каждую минуту. Талина осталась одна. Сидела на крыльце, смотрела на дорогу. Солнце припекало, пахло мёдом и донником. Вдруг внутри что-то ёкнуло, потом потянуло, и она поняла — началось.
— Трофим, — прошептала она, хотя знала — он далеко, в лугах.
Она не стала кричать. Взяла чистые тряпицы, завернула в узелок, накинула старый тулуп — не для тепла, а чтобы подстелить. И пошла в поле. Не к дому, а туда, где её земля, где она пахала, сеяла, жала, где плакала и смеялась.
Ей казалось, что если родить там, на меже, под старой берёзой, то земля поможет, примет, облегчит муку.
Шла медленно, останавливаясь при каждой схватке.
До поля было с полверсты, но дорога казалась бесконечной. Пот заливал глаза, она вытирала его подолом и шла дальше.
Наконец добралась до берёзы — той самой, кривой, что росла на краю её полосы. Бросила тулуп, легла на траву. Трава была мягкая, тёплая, пахла чабрецом.
— Земля, — прошептала она. — Помоги. Ты меня носила, я тебя носила. Теперь прими моих детей.
И тут же закричала — схватка скрутила, сил не осталось.
*****
Трофим услышал крик издалека.
Бросил косу, побежал через поле, сбивая ноги о стерню. Сердце колотилось, в голове одна мысль: «Не дай Бог, одна, в поле, без помощи». Он бежал, задыхаясь, и когда увидел её под берёзой — лежит на траве, лицо белое, волосы мокрые, — упал на колени рядом.
— Талина! Я здесь, я с тобой!
Она открыла глаза, слабо улыбнулась.
— Знаю. Я знала, что придёшь.
Он заметался, не зная, что делать. Роды принимали бабки, а он — мужик, руки грубые, он боялся сделать больно.
— Надо Матрёну! — крикнул он. — Я мигом!
— Не успеешь, — Талина схватила его за руку. — Ты сам. Ты сможешь. Я верю.
Он сглотнул, кивнул. Вспомнил, как Матрёна учила его, когда Талина была на сносях: «Если что — принимай сам. Не бойся, руки у тебя не железные, а нужные».
Он снял с себя рубаху, подстелил под неё, сам сел сбоку.
Схватки шли одна за другой, всё сильнее. Талина кричала, кусала губы, вцепилась в траву. Трофим держал её за руку, гладил по голове, шептал что-то ласковое — сам не зная откуда слова брались.
— Ты сильная, Талина. Ты поле подняла, ты и это поднимешь. Я с тобой, я рядом, не отпущу.
Он плакал. Слёзы текли по щекам, капали на её лоб, на губы. Он не стыдился их. Он смотрел на её мучения и ненавидел себя за то, что не может взять эту боль на себя.
Наконец показалась головка. Трофим, дрожащими руками, принял ребёнка — мальчика, маленького, сморщенного, с тёмным пушком на голове. Мальчик закричал — тонко, требовательно. Трофим обернул его в свою рубаху, положил на грудь Талине.
— Сын, — выдохнул он. — Сын, Талина.
Она поцеловала младенца в лобик, заплакала.
— Один. А там ещё, — прошептала. — Я чувствую.
Вторая родилась через четверть часа — легче, будто торопилась. Девочка, светленькая, с кулачками, сжатыми у лица. Она не плакала, только хмурилась, как старушка. Трофим принял и её, закутал в остатки рубахи, положил рядом с братом.
Талина лежала бледная, как полотно, но глаза её сияли. Она обняла обоих детей, прижала к груди. Трофим сидел на коленях, смотрел на них — на жену, на сына, на дочку — и плакал навзрыд, не скрываясь.
— Ты слышишь? — сказала она тихо. — Они кричат. Живые. Наши.
— Наши, — повторил он. — Наши, Талина. Спасибо тебе.
Она потянулась к нему, поцеловала в мокрую щеку.
— Ты молодец. Ты принял их. Без тебя бы я не справилась.
— Я боялся, — признался он. — Думал — умрёшь.
— Не умерла. Земля не отдала. Она меня бережёт.
Поле вокруг них шелестело колосьями, жаворонки пели, солнце стояло высоко, заливая всё золотом. И в этом золоте лежала она — босая, растрёпанная, с двумя младенцами на груди. И он — угрюмый, рыжий, весь в слезах, но счастливый.
****
Трофим дождался, пока она отдохнёт, потом поднял её на руки — легко, будто она ничего не весила. Детей она держала сама, прижав к сердцу. Он понёс их домой, шагая по мягкой траве, оставляя следы босых ног.
— Трофим, — сказала она.
— Что?
— Как назовём?
— Ты знаешь. Ты думала уже.
— Мальчика — Михаилом. В честь твоего отца, царство ему небесное. Он добрый был, я помню.
Трофим удивился, кивнул.
— А девочку?
— Анной. Как мою мать. Пусть будет светлая.
— Михаил и Анна, — повторил он. — Хорошие имена. Земные.
Она улыбнулась своей тихой улыбкой, и он улыбнулся в ответ — впервые так широко, открыто, без тени угрюмости.
****
Дома их ждала Матрёна — кто-то из соседей видел, как Трофим нёс Талину, и сбегал за знахаркой. Она осмотрела детей, перевязала пуповины, напоила Талину отваром из трав.
— Молодцы, — сказала она. — Сами справились. Двойня — это сила. Теперь берегите.
Трофим сидел на лавке, не сводил глаз с жены и детей. Потом встал, подошёл, поцеловал её в лоб.
— Я люблю тебя, — сказал он твёрдо. — В первый раз говорю, но ты знай.
— Знаю, — ответила она. — И я тебя.
Она заснула, убаюкивая сразу двоих. Трофим вышел на крыльцо, закурил. Поле лежало перед ним — золотое, спелое, пахнущее хлебом. Он посмотрел на небо, на облака, и прошептал:
— Спасибо, земля. Ты живая. И они будут жить.
Так, в самый разгар лета, в поле под старой берёзой, родились у Талины и Трофима двойняшки — Михаил и Анна.
И земля, которая была свидетельницей их страданий, стала свидетельницей их счастья. А впереди была ещё долгая жизнь — с новыми заботами, с новыми хлебами, с новыми рассветами.
Конец.