— Ты вообще слышишь себя со стороны, Миш? Твоя мамаша переедет в мой дом? С какого перепугу?
Анастасия даже не кричала. Голос звучал глухо, почти утробно, как будто слова цеплялись за гортань и выдирались оттуда с мясом. Она стояла посреди опустевшей кухни, заставленной картонными коробками с маркерными надписями «Кухня/хрупкое», и смотрела на мужа. В руке была зажата ceramic кружка с надколотым краем — ее любимая, с дурацким зайцем. Ей вдруг до дрожи в пальцах захотелось запустить этой кружкой в его спокойное, сытое лицо.
Михаил сидел за столом, прихлебывал растворимый кофе и смотрел в экран телефона. На кухне воняло дешевым табаком и пылью, поднятой с антресолей. Он даже не поднял головы, когда ответил. Это было не нахальство. Хуже. Это было спокойствие человека, который уже все решил и пришел не обсуждать, а ставить перед фактом.
— Насть, ну хорош истерику закатывать. Сказал же — маме нужен сухой воздух. Её «однушка» на первом этаже — это же склеп. Грибок по углам, трубы гнилые. Ты хочешь, чтобы она последние годы в этой сырости прожила? Ты же не зверь.
— Слушай, ты сейчас серьезно? — Настя аккуратно, почти нежно поставила кружку на столешницу, боясь, что если оставит руки свободными, они начнут крушить всё вокруг. — Я не зверь? А ты кто после этого? Робин Гуд хренов? Решил облагодетельствовать нищую старушку за счет жены? Шикарный жест. Браво.
Михаил наконец оторвался от телефона и поднял на жену мутные, светло-голубые глаза. В них не было ни злости, ни вины. Только легкая, брезгливая скука, как у кота, которого отвлекли от мышки.
— А чего ты так взвилась-то? Ты его купила? Купила. Молодец, мы все оценили. Только не надо из этого трагедию вселенского масштаба устраивать. У тебя есть квартира, а у мамы — ничего. Кроме меня. Вот скажи, что ей теперь, подыхать в бетонной коробке, пока ты тут в позе встала — «я копила, моя бабушка, моя мечта»?
Анастасия смотрела на его рот, который шевелился, выплевывая эти слова. Ровные, белые зубы. Два года назад она дала ему денег на импланты, потому что свои у него крошились от дешевых сигарет. Он тогда стеснялся улыбаться. А теперь этими зубами он пережевывает ее жизнь.
— Погоди, — она выставила вперед ладонь, будто защищаясь от удара. — Ты сейчас пытаешься вывернуть ситуацию так, будто я — бездушная тварь, которая готова уморить твою мать ради хобби в виде садоводства? Давай расставим акценты. Дом — это моя личная, добрачная собственность. Куплена на деньги моей покойной бабушки. Ты не вложил туда ни копейки. Ни единого мешка цемента ты туда не притащил, пока я в свой законный выходной шпаклевку месила и гнилые половицы меняла!
— А я тебя просил? — он хмыкнул и откинулся на спинку стула. Стул жалобно скрипнул. — Ты сама загорелась. Тебе нравится этот геморрой с ремонтами, вот и тащилась туда каждые выходные. Я не навязывался. Я в этой дыре и жить-то не хотел. Там до нормального супермаркета на машине двадцать минут пилить. А маме как раз хорошо. Ей скорость не нужна.
Внутри у Насти что-то оборвалось. Тонкая нить, на которой последние несколько месяцев держалось ее терпение. Она смотрела на коробки, которые собирала с такой любовью. Она выбирала новые шторы в гостиную, льняные, тяжелые, цвета топленого молока. Она купила саженцы голубой ели, чтобы посадить их вдоль забора. Михаил тогда сидел на крыльце, пил пиво и кричал ей: «На фига ты эту колючую хрень тащишь? Без нее проблем мало?».
Оказывается, у него уже тогда созрел план. Или мама ему этот план услужливо в клювике принесла.
— То есть, если я отказываюсь, я — истеричка и эгоистка, — подытожила Настя ледяным тоном. — А если ты за моей спиной раздаешь мою недвижимость, ты — заботливый сын?
— Я тебя в известность ставлю, — Миша поставил пустую кружку на стол. Кофейная гуща прилипла к стенкам. — А не за спиной. Мы же семья. Семейные люди должны думать о стариках. Ты вот о своей бабушке не подумала, когда она одна в деревне умирала?
Этого удара она не ожидала. В висках застучало. Настя побледнела так, что даже Михаил заметил неладное и слегка поежился. Он задел святое. Он знал, что бабушка для Насти — это незаживающая рана, чувство вины за то, что не забрала ее к себе раньше, не помогла. Он бил прицельно, чтобы сломать сопротивление стыдом.
— Сволочь ты, Миша, — тихо, почти без эмоций произнесла Настя. — Какая же ты сволочь. Ты сейчас пытаешься мной манипулировать через смерть бабушки? Ты серьезно думаешь, что упрек в том, что я не успела спасти ее, заставит меня отдать дом твоей матери, которая меня три года со свету сживала?
— Никто тебя не сживал, — отмахнулся он.
— Да ну? — она горько рассмеялась, и этот смех больше походил на кашель. — А кто говорил, что я тебе не пара? Кто советовал сделать аборт, пока «не поздно за ум взяться»? Кто на нашей свадьбе встал и сказал тост про «разумную экономию, ведь Мишенька мог найти и получше»? Я не забыла, Миша. Я просто сделала вид, что забыла, ради тебя. Я же думала, мы — семья. А семья — это когда плечом к плечу. Но теперь я вижу, что плечо у тебя только для мамочки, а я — так, дойная корова с ипотечным потенциалом.
Михаил встал. Он был выше нее на голову, но сейчас Настя чувствовала себя выше. Потому что правда, злая и обжигающая, была на ее стороне.
— Короче, так, — сказал он, надевая толстовку. — Ты сейчас погорячилась. Я это списываю на нервы и переезд. Давай так: мама заезжает в дом через две недели. Поживет месяц. Пока ты остынешь, пока решишь, где мы будем жить — может, у нее в квартире ремонт сделаем... — он нес этот бред уверенно, как будто читал заученный текст.
— А ключи ты ей уже дал? — перебила его Настя. Вопрос был резким, как пощечина.
Михаил запнулся, и в его глазах на секунду мелькнул страх. Это было чисто физическое проявление — дернулся кадык. И Настя все поняла.
— Ты дал ей ключи, — констатировала она. — Ты уже дал мои ключи чужому человеку.
— Она не чужая! — заорал он, но это был крик затравленного зверя, попавшего в капкан.
— Вон, — сказала Настя.
Слово прозвучало буднично. Как команда собаке.
— Чего?
— Пошел вон из моей квартиры. Прямо сейчас.
— Да ты дура! Это наш дом, между прочим!
— Наш? — Настя схватила со стола его телефон и швырнула в коридор. Тот с глухим стуком ударился о стену. — Ты живешь в моей квартире, на моей жилплощади, и пытаешься отжать мой загородный дом. Ты никто. Ты пустое место. Вон отсюда.
Михаил побагровел. Настя видела, как он сжимает кулаки, как пульсирует жилка на лбу. Ей стало страшно, но страх был какой-то холодный, отрезвляющий. Она поняла, что сейчас решится всё. Если она даст слабину, она навсегда станет просто функцией для этой семейки, персоналом по уходу за жильем.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, хватая с вешалки куртку. — Я тебя без всего оставлю. Я докажу, что мы в этом доме ремонт делали вместе. Я полдома отсужу!
— Ремонт? — Настя расхохоталась уже в голос, и этот смех был страшен. — Ты хоть гвоздя вбил? Попробуй, отсуди. Я сниму показания со всех соседей по даче, как ты курил на лавочке, пока я доски таскала. Судья обхохочется. А теперь вали к своей мамочке. Передай ей, что ключи я забрала у нее лично, и если увижу ее на пороге своего дома — вызову наряд. За незаконное проникновение. Статья сто тридцать девятая, до четырех лет, Миша. Так и передай.
Он ушел, громко хлопнув дверью. С потолка посыпалась побелка. Настя стояла неподвижно, глядя на вибрацию в дверном косяке. Тишина навалилась внезапно, как бетонная плита. Она сползла по стене вниз, прямо в кучу строительного мусора, и зарыдала. Но плакала она не от горя. От ярости. От того, что позволила этому слизняку так долго паразитировать на ее жизни.
Она просидела так час. Потом поднялась, умылась ледяной водой и посмотрела на свое отражение в зеркале ванной. Глаза красные, нос распух, губа прокушена до крови. Но в глазах горел какой-то новый, дикий огонек.
— Собственница, — сказала она своему отражению. — Эгоистка. Да, я такая.
Через день она поменяла замки в квартире. Еще через день поехала в дом в пригороде. Участок встретил ее сырым весенним ветром. На газоне, который она так заботливо подсеивала осенью, уже колея от чьих-то колес. Чужая машина. Чужой след. Мамаша уже наведывалась, осматривала владения.
Настя зашла в дом, который пах краской и свежим деревом. В гостиной стоял ее новый диван. На кухне висели льняные шторы цвета топленого молока. Здесь было тихо, тепло и сухо. Идеальный климат. Только не для чьей-то больной матери.
Она достала телефон и позвонила единственному человеку, который мог понять ее гнев. Своему брату, Алексею, вечно занятому хирургу-травматологу, который ненавидел Мишу лютой ненавистью еще с их свадьбы.
— Леш, привет. Ты занят?
— Сестра, что с голосом? — он сразу почуял неладное. Хирургическая интуиция. — Этот урод тебя обидел?
— Хуже, Леш. Он попытался отжать у меня дом. Свой дом. Для своей мамаши. Представляешь? Я его выгнала.
В трубке раздался тяжелый, усталый вздох.
— Слава богу. Наконец-то. Ты уволила этого бездарного менеджера по жизни. Ты как?
— Держусь, — Настя прошлась рукой по столешнице. — Но осадочек остался. Такое чувство, будто меня вляпали в грязь. Хочется отмыться.
— Приезжай вечером. Посидим. Без соплей, просто выпьем виски, и я расскажу тебе, что такое настоящая операционная грязь, и твой Миша покажется тебе просто мелкой сошкой. Но, Насть...
— Что?
— Следи за домом. Такие, как он и его мать, просто так не отступают. Я их породу знаю. Они будут мстить. Тихо, исподтишка. И самое главное, — он замялся. — Я тут на днях по работе пересекался с одним риелтором. Говорит, Михаил консультировался по поводу оформления дарственной. От твоего имени.
Внутри у Насти всё рухнуло и снова собралось в стальную пружину. Дарственная. Он, видимо, искал лазейки, как переписать имущество, пока она крутилась как белка в колесе. Этого она не знала. Это был нож в спину, который она не заметила только чудом. Конфликт вышел на новый виток. Война только начиналась.
Прошло три недели. Апрель в этом году выдался мерзким — небо висело низкое, рваное, дождь то моросил, то внезапно обрушивался ледяными струями, превращая участок в болото. Настя стояла на террасе, кутаясь в старый свитер грубой вязки, и смотрела, как её лабрадор Джек самозабвенно роет яму под яблоней. Пёс был счастлив. Ему было плевать на дождь, на грязь и на человеческие дрязги.
У неё самой внутри царила странная, звенящая пустота. После развода прошло две недели. Суд прошёл быстро, даже скучно. Михаил явился в зал в мятом пиджаке, с каменным лицом и с мамочкой под ручку. Галина Семёновна, дама шестидесяти восьми лет с прической «вшивый домик» и поджатыми в нитку губами, сидела на скамье, как надзиратель в концлагере, и сверлила несостоявшуюся невестку глазами. Настя тогда подумала: «Господи, она же реально верит, что я украла у неё дворец».
Михаил пытался давить на жалость, говорил что-то про совместно нажитое имущество, про то, что он «вкладывал душу». Адвокат Насти, сухонький мужичок в очках-велосипедах, просто разложил перед судьёй выписки со счетов. Наследство. Дата покупки. Дата брака. Всё. Как в анатомическом атласе — мышцы, кости, никакой души.
— В удовлетворении исковых требований Михаилу Валерьевичу Корнееву отказать в полном объёме, — пробубнила судья, даже не поднимая глаз.
Галина Семёновна тогда вскочила. Настя ожидала крика, визга, проклятий. Но та лишь прошипела сыну на ухо что-то короткое, злое, и они вышли прочь, даже не взглянув на победительницу. Настя выдохнула. Ей казалось, что это конец.
Она ошибалась.
Звонок раздался в четверг, в одиннадцать утра. Настя как раз разбирала антресоли в прихожей дома — вытаскивала старый хлам, оставшийся от прежних хозяев. Коробки с советскими журналами «Здоровье», стеклянные банки с ржавыми крышками, дохлые тараканы. Телефон завибрировал на стремянке. Номер был незнакомый, городской.
— Слушаю.
— Анастасия Викторовна? Это участковый, капитан Самохин, — голос в трубке звучал официально и устало. — Вы владелица дома по адресу Зелёная, четырнадцать?
«Владелица». Почему «владелица» в прошедшем времени? Сердце пропустило удар.
— Да, это я. А в чём дело?
— Тут такое дело... Вы бы подъехали. Ситуация нехорошая. Ваш бывший муж, Корнеев Михаил Валерьевич, вчера вечером проник в домовладение. Незаконно.
Внутри всё оборвалось и полетело в какую-то бездну. Настя сползла со стремянки, ноги стали ватными.
— Что значит проник? Я же замки поменяла! Что он там сделал? Что с домом?
— Вы приезжайте, — уклончиво повторил участковый. — На месте разберёмся. Тут и мать его присутствует. И ваш... эм... брат.
Алексей? Какого чёрта там делает Лёша?
Настя неслась по мокрому шоссе, не разбирая дороги. «Дворники» бешено метались по лобовому стеклу, в ушах стучала кровь. Она представляла разгром. Разбитые окна, переломанную мебель, вырванные с корнем розы. Михаил мстил. Он проиграл суд и решил уничтожить то, что не смог отжать. Она набирала скорость, не замечая луж.
Когда машина влетела на участок, первое, что увидела Настя — полицейский УАЗ с включённой мигалкой и старенькую «Тойоту» брата. У калитки стояли люди. Капитан Самохин, грузный мужик с седыми усами, что-то записывал в планшет. Рядом топтался Алексей в своём дурацком больничном халате, накинутом поверх джинсов — видимо, сорвался прямо с дежурства. И чуть поодаль, привалившись к забору, стоял Михаил. Выглядел он паршиво. На скуле красовался свежий кровоподтёк, рубашка порвана на плече, взгляд затравленный.
Но самое страшное было не это. На крыльце дома сидела Галина Семёновна. Она была абсолютно спокойна. Даже безмятежна. На коленях у неё стояла картонная коробка с Настиными документами, вытащенными откуда-то из кабинета.
— Что здесь происходит?! — Настя выскочила из машины, даже не заглушив двигатель.
— А, хозяйка, — капитан Самохин шагнул навстречу. — Спокойно, Анастасия Викторовна. Проникновение пресечено, ущерб минимальный. Ваш брат, кстати, вовремя подоспел. Очень вовремя. Если бы не он...
— Какой ущерб?! — она рванулась к дому, но Алексей перехватил сестру за плечи.
— Тихо, Насть. Всё цело. Почти, — он говорил спокойно, но его пальцы сжимали её плечи слишком сильно. Хирургическая хватка. — Я всё снял на видео.
— Что ты вообще здесь делаешь?
— Следил, — коротко ответил брат. — Я же тебе говорил — они не отступят. Я взял отгул и два дня пасся в посадке. Знал, что этот идиот что-то выкинет. И не ошибся.
Капитан кашлянул, привлекая внимание.
— Значит так. Вчера около двадцати двух ноль-ноль гражданка Корнеева Галина Семёновна и её сын, Михаил Валерьевич, прибыли по данному адресу. У сына при себе были старые ключи, которые он, по его словам, «забыл отдать». Открыли входную дверь. Проникли внутрь. Ваш брат, — он кивнул на Алексея, — вызвал нас незамедлительно. При задержании Корнеев оказал сопротивление. Отсюда синяки.
— Оказал сопротивление? — Настя перевела взгляд на Михаила. — Ты полез в драку?
Михаил сплюнул на землю. Слюна была розовой от крови.
— Твой брат — псих, — прохрипел он. — Набросился ни за что. Я просто хотел забрать мамины вещи.
— Какие, к чёрту, мамины вещи?! — Настя почти взвизгнула. — Что её вещи делают в моём доме?
И тут подала голос Галина Семёновна. Она поднялась с крыльца, держа коробку перед собой, как щит.
— Настенька, ты извини, конечно, — голос у неё был медовый, прямо как в тот момент, когда она на свадьбе желала «разумной экономии». — Но я уже переехала. Вещи перевезла вчера днём. Пока ты на работе была. У меня ключи были, Миша дал ещё до суда.
Тишина. Даже капитан перестал писать. Настя смотрела на старуху, и до неё медленно, как вода сквозь трещину в потолке, доходил смысл сказанного.
— Вы... переехали? В мой дом? Без меня?
— Ну а что? — Галина Семёновна пожала плечами. — Дом всё равно пока пустой. Чего ему простаивать? У меня вещей немного — кровать, комод, кошка. Я в дальней спальне разместилась. Мы с Мишей подумали — чего тебе нервничать? Поживу тихонько, ты и не заметишь.
— Не замечу?! — у Насти потемнело в глазах. — Вы проникли в мой дом! Заселились тайком! Это уголовщина!
— Ой, да какая уголовщина, — отмахнулась старуха. — Мы же почти родственники. Не чужие люди. Ты молодая, у тебя ещё десять таких домов будет. А мне на старости лет куда податься?
Настя сделала шаг вперёд. Алексей попытался её удержать, но она вырвалась. Подошла к Галине Семёновне вплотную и заглянула ей прямо в глаза. Глаза у той были водянистые, бесцветные, как у варёной рыбы. Но в глубине плескалось сытое, уверенное торжество. Старуха не боялась. Она свято верила в свою правоту. В то, что чужая собственность — это просто недоразумение, которое можно исправить наглостью.
— Значит так, — голос Насти зазвучал ниже обычного, с металлическим отливом. — Вы сейчас возьмёте свои манатки и уберётесь отсюда. Добровольно. Или я сниму вас с участка силой.
— Не имеешь права, — осклабился Михаил, вытирая разбитую губу. — Это самоуправство.
— А то, что вы сделали, это что? — Настя резко обернулась к нему. — Подарок на новоселье?
— Мы просто вошли, — упрямо повторил он. — Ты сама виновата. Нечего было выгонять меня из квартиры. Маме нужно где-то жить. Она итак на нервах вся. У неё давление.
— Давление? — Настя вдруг улыбнулась. Улыбка вышла жуткой. — Капитан, вы слышите? У них, оказывается, давление.
Самохин крякнул.
— Граждане Корнеевы, — сказал он, пряча планшет. — Я вынужден вас задержать для выяснения обстоятельств. Проникновение со взломом — это статья. Вы дверь ключом открыли, но это ничего не меняет. Ключ у вас украденный или утерянный. Владелец сменил замки. Юридически вы здесь никто.
— Мы родственники! — взвизгнула Галина Семёновна.
— Бывшие, — отрезала Настя. — По документам — посторонние. Вас даже в гости не звали, а вы кровать притащили.
Тут Галина Семёновна сделала неожиданный ход. Она поставила коробку на землю и схватилась за сердце. Прямо классика — ноги подкосились, лицо исказилось, дыхание стало хриплым и прерывистым.
— Ой! Ой, плохо! Сердце! Миша, вызывай скорую!
Михаил метнулся к матери, подхватил её под руки.
— Видите, что вы делаете?! — заорал он на Настю. — Вы её до инфаркта доводите! Если она сейчас умрёт, это будет на вашей совести!
Капитан замер. Ситуация становилась опасной. Умирающая старуха на крыльце — это уже не просто бытовой конфликт, это ЧП. Но Алексей вдруг вышел вперёд. Он был абсолютно спокоен, как на операции, когда отсекает некротизированные ткани.
— Капитан, разрешите? Я травматолог, но кардиологию знаю, — он наклонился над Галиной Семёновной, быстрым движением взял её за запястье и посмотрел на часы. — Так, пульс нитевидный. Гражданочка, у вас сердце болит? Где именно?
— Тут... тут давит... — простонала старуха, закатывая глаза.
— За грудиной? Или в левом плече? — Алексей уже доставал из кармана маленький фонарик. — Откройте рот. Ага. Так, зрачки на свет реагируют нормально. Слизистая чистая, цианоза нет. Вы знаете, капитан, у меня в практике было три инфаркта только за эту неделю. Так вот, ни один из них не выглядел так. Инфаркт — это когда человек боится, реально боится умереть, у него дикая паника, липкий пот, серые губы. А тут, — он выпрямился и спрятал фонарик, — обычный театр. Глазками водит, дышит ровно. Пульс, кстати, шестьдесят пять. Идеальный. Для её возраста — космос.
Галина Семёновна замерла. Её лицо из страдальческого мгновенно превратилось в злобное. Она сжала челюсти так, что проступили желваки.
— Ты, сопляк! — прошипела она, обращаясь к Алексею. — Ты как со старшими разговариваешь?! Я на тебя жалобу напишу! У тебя лицензию отнимут!
— Пишите, — Алексей пожал плечами. — Главврачу областной больницы, заведующему травматологическим отделением. Доктору Смирнову Алексею Викторовичу. Он будет рад. А пока соберите свою кошку и проваливайте. Иначе я попрошу капитана зафиксировать попытку мошенничества. Имитация сердечного приступа с целью избежать ответственности — это отягчающее.
Галина Семёновна поднялась с крыльца. Резво так, без всякой помощи. Отряхнула юбку, подхватила коробку и процедила сыну:
— Миша, грузи вещи. Мы уезжаем.
— Но мам... — начал было он, но осёкся под её взглядом. В этом семействе главной была не жертва и не муж, главной была старая хищница. И сейчас она почуяла, что добыча вырвалась и может укусить.
Следующие полчаса Настя провела, стоя на крыльце и наблюдая, как Михаил вытаскивает из дальней спальни старый продавленный матрас, комод с облезлым лаком, клетку с орущей кошкой и узлы с тряпьём. Галина Семёновна руководила процессом, стоя у микроавтобуса, который неизвестно откуда взялся. Видимо, въехал на участок, пока Настя была на работе.
Капитан на прощание козырнул.
— Если захотите написать заявление, — сказал он вполголоса, — приходите завтра в участок. Я всё зафиксирую. Советую. Иначе опять приедут. Они, знаете ли, настырные.
— Обязательно, — кивнула Настя. — Завтра же.
Микроавтобус взвыл мотором, выбрался на дорогу и скрылся за поворотом. Настя осталась с братом посреди растерзанного участка. Клумба была раздавлена колёсами, кусок забора повален, в гостиной на полу остались грязные следы. Но это была ерунда. Главное — дом снова был её.
Алексей молча обнял сестру за плечи.
— Ну что, домовладелица, как ощущения?
— Поганые, — честно сказала Настя. — Такое чувство, будто меня изнутри выпотрошили. Они проникли в мой дом. В мой. Они спали на моей территории.
— Забудь, — Алексей развернул её к себе. — Хочешь, я тебе скажу, что это было на самом деле? Это был тест на вшивость. Они проверяли твои границы. Увидели слабину — сожрали бы с потрохами. Но ты не сломалась. Я тобой горжусь.
— Я просто разозлилась.
— Правильно. Злость — отличное топливо. Только не сжигай на нём всё вокруг, — он достал из машины бутылку виски. — У меня с собой. Давай посидим. Надо выдохнуть.
Они просидели на террасе до темноты. Алексей рассказывал больничные байки, мрачные и циничные, но отрезвляющие. Настя молчала, смотрела на сад и чувствовала, как внутри что-то перестраивается. Она выиграла битву. Но война оставила рубцы.
Брат уехал поздно вечером, взяв с неё слово, что завтра она поедет в участок и напишет заявление.
— Без этого, — сказал он на прощание, — ты не закроешь гештальт. И они вернутся. Обязательно.
Настя кивнула.
Она закрыла дверь на все замки, проверила окна, включила свет по всему дому. Джек ходил за ней хвостом, тыкался мокрым носом в ладонь. Ночью Настя почти не спала. Вслушивалась в каждый шорох, в каждый скрип половиц. Но в доме было тихо. Только ветер шуршал ветками яблонь.
Утром она поехала в участок. Написала заявление. Капитан Самохин принял его, пообещал, что дело будет передано в суд. И добавил, понизив голос:
— У Корнеева-младшего, между прочим, уже есть привод. Год назад. Драка в нетрезвом виде. Так что рецидив им выйдет боком.
Это было неожиданно, но приятно.
Домой Настя возвращалась кружным путём, через город. Заехала в строительный гипермаркет, купила новые замки, камеры видеонаблюдения и табличку на ворота: «Ведётся видеонаблюдение. Частная собственность». Надпись была строгой, чёрной по белому. Никаких «добро пожаловать», никаких «осторожно, злая собака». Только факт — это моё, вход воспрещён.
Она прикрутила табличку к калитке, вытерла руки о джинсы и оглядела участок. Земля подсохла после дождей. Клумбу можно будет восстановить. Розы выжили. Яблони готовились цвести.
Настя прошла в дом, достала из холодильника банку холодного кваса, налила полную кружку и вышла на террасу. Джек улёгся у ног. Солнце пробивалось сквозь облака, отражалось в лужах. Пахло мокрой землёй и почему-то сиренью, хотя сирень ещё не зацвела. Весна брала своё.
Она сделала глоток и вдруг рассмеялась. Вспомнила лицо Галины Семёновны, когда Алексей разоблачил её «инфаркт». Вспомнила, как Михаил тащил продавленный матрас, спотыкаясь о собственные штаны. Это было унизительно для них. Но, боже, как же это было смешно сейчас.
Телефон звякнул. Сообщение от риелтора, с которым она консультировалась до всей этой истории.
«Анастасия, добрый день. Напоминаю, что по вашему запросу появился покупатель на квартиру в городе. Пара с ребёнком, с ипотекой. Цену предлагают хорошую, на триста тысяч выше рынка. Если решите продавать, дайте знать».
Настя задумалась. Квартира. Её тридцать два квадратных метра, которые она купила на заре карьеры. В которых жила с Михаилом. В которых он пил кофе и строил планы по отъёму дома. Квартира приносила деньги от аренды, но эти деньги пахли прошлым. Может, пришло время избавиться и от этого балласта?
Она набрала ответ:
«Давайте встретимся. Я согласна на продажу».
Нажала «отправить» и почувствовала, как внутри что-то разжалось. Узел, который был затянут туго с того самого дня на кухне, когда она выгоняла мужа, наконец-то ослаб. Она продаст квартиру. Купит машину. Или вложит деньги в дом. Или просто положит на счёт и будет жить спокойно. Вариантов была масса. И все они принадлежали только ей.
Вечером она разожгла камин. Настоящий, дровяной, о котором мечтала с детства. Огонь затрещал, разбрасывая искры. Джек пододвинулся ближе к решётке, вытянул лапы. Настя села в кресло, укуталась в плед и закрыла глаза.
Тишина. Только треск поленьев и дыхание собаки.
Всё было кончено. Михаил и его мать получили отпор. Заявление лежало в полиции. Камеры наблюдения смотрели на периметр. Границы были очерчены жирной, несмываемой чертой.
Но Настя знала — в жизни так не бывает, чтобы всё закончилось раз и навсегда. Обида никуда не делась. Она лишь улеглась на дно, как ил в пруду. Когда-нибудь Михаил снова напомнит о себе. Или его мать. Или кто-то другой попытается посягнуть на её территорию.
Что ж. Она будет готова. Она больше не та дура, которая верила в семейные узы и общие мечты. Теперь она — хозяйка. Собственница. Эгоистка.
И ей это чертовски нравилось.
Она встала, подошла к окну. В стекле отражалось её лицо — уставшее, но спокойное. Там, за окном, был её сад. Её забор. Её табличка «Частная собственность». И чёрт возьми, это было лучшее зрелище в её жизни.
Анастасия допила квас, потрепала Джека за ухом и сказала вслух, пробуя слова на вкус:
— Мой дом. Только мой.
И дом, казалось, ответил ей согласным молчанием.
Конец.