В деревне Замошье, затерянной среди бескрайних лесов, утро начиналось не с петухов, а с воя бензопил. Семидесятые годы шли своим чередом: где-то в столицах люди слушали «Песняров», спорили о Брежневе в очередях за колбасой, а здесь, в глуши, главным кормильцем был лес.
Работали лесорубы в любую погоду. В мороз, когда сучья лопались как стеклянные, валенки дубели. В осеннюю слякоть, когда под ногами хлюпала жижа и каждое бревно весило в два раза больше обычного. В летний гнус, когда комарье забивалось в нос и уши, но мужики только сплевывали горелую махорку и продолжали пилить, валить лес.
В лесу стоял трескотня. Валочные рычаги вгрызались в комли, подпилы хрустели опилками, и главное было крикнуть вовремя:
- По-о-бере-е-егись!
Дерево, вздохнув напоследок, тяжело валилось наземь, вздыбливая мох и землю. Потом начиналась разделка: сучья летели в костер или в кучи. И все это таскали на плечах, волокли, грузили на трактора, которые ревели так, что птицы в радиусе километра замолкали.
Среди этой богатырской братии особняком стоял Иван. Деревенские называли его коротко - Верзила. Росту в нем было под два метра, плечи - косая сажень, ладони, как совковые лопаты. Трехметровое бревно, которое два мужика еле волокли, Иван ухмыляясь, обхватывал и укладывал на плечо, как жердину. К работе был непривередлив: валил ли, корчевал ли пни, грузил ли везде успевал, делал за двоих, а в обед ел много: хлеба буханку, сало, лук, выпивал молока литровую банку.
- Иван, ну ты силен в еде, куда в тебя столько влезает, - смеялись мужики в бригаде, а Иван молча улыбался.
Бригадир Семеныч, тщедушный мужик, говорил серьезно:
- Иван за двоих ломит на делянке, за двоих и есть должен, - мужики кивали, все видели, как работает Иван.
Жена его Тамара была под стать ему разве что по ширине, но не по росту. Маленькая, полная, с какими-то белесыми, будто выцветшими волосами и лицом, на котором всегда застыло выражение легкой обиды на весь белый свет. Никогда не работала, ни в колхозе, ни дома, если не считать того, что готовила, стирала, да кота иногда пнет. Детей бог не дал, и Тамара, кажется, даже радовалась:
- Меньше хлопот, - хоть Иван страдал от этого.
Хозяйство у них было простое: единственной заботой Тамары была корова Манька и та надоела, замучилась с ней, продали осенью, да рыжий кот Васька, ленивый и наглый, который спал на печи целыми днями.
Деревенские женщины крутились, как могли. Зимой надо рано встать, печь протопить, приготовить на семью, чтобы детям еды хватило на день. Запарить скотине корм, снег выгрести, а потом с фонарем корм тащить, да пойло, корову подоить, вот и крутились они. Не до жиру было.
А у Тамары жизнь была спокойная: проводит утром Ивана на работу и весь день хоть сиди, хоть лежи, хоть по деревне беги. Уйдет в магазин, где крутятся все деревенские новости и стоит там у прилавка, пока ноги не устанут. Все новости узнает, а потом дальше по деревне понесет.
Сядет на лавку у калитки, сложит пухлые руки на животе и ну чесать языком:
- А у Глафиры-то муж запил, совсем опустился...
- А у Маринки дочка-то, слышь, в городе забеременела, теперь стыдобище...
- А председатель наш опять новую шубу купил, кормится с нас, кормится...
Жаловалась, что Иван мало денег ей приносил, хотя все знали, что работа на лесоповале тяжелая, зарплата в лесу нормальная. В одежде, как и в еде был непривередлив.
Иван сплетен не выносил. Поморщится, крякнет и уйдет в сарай. Потому что суббота была для Ивана святым днем лечения души. Всю неделю он гнул спину в лесу, тягал бревна, подчиняясь бригадиру и выполняя наряд. Но к субботе в нем просыпалось что-то другое. Он заканчивал работу пораньше, шел в сельпо. Купит бутылку портвейна, а то и две. Первую выпьет молча, сидя на завалинке, глядя в сумерки. Вторая начинала разворачивать в нем туго скрученные пружины.
И тогда Иван доставал гармонь. Инструмент был старый, видавший виды, латунные планки потемнели, меха местами проклеены изолентой. Но когда Иван брал ее в свои огромные ручищи, с гармонью происходило чудо, она становилась маленькой, покорной, нежной.
Никакого образования Иван не имел. Ноты не знал и не слышал о них никогда. Гармонь он подбирал по слуху, медленно, терпеливо, блуждая пальцами по кнопкам, пока не ловил мелодию, которая резонировала у него в груди. И когда ловил, закрывал глаза.
В субботний вечер он выходил на улицу с гармонью. И шел по деревенской дороге, переваливаясь, как медведь, наигрывая мелодии, которые ведомы были только ему одному.
Он не знал, что это были за песни. Они были похожи на народные, были похожи на эстрадные, а еще это был стон лесного ветра, переложенный на лады. То вдруг заберет заунывно, так что бабы за заборами начинали всхлипывать. То вдруг рассыплется дробно, весело, и ноги сами просились в пляс, даже у стариков. Шел Иван медленно мимо дома Кузьминых, мимо колодца, мимо клуба, где крутили кино.
Кот Васька, обычно сонный, почему-то в эти часы просыпался и увязывался следом. Тамара же в эти субботы делала вид, что мужа не существует. Сидела на кухне, поджав губы, и обиженно молчала. Сплетничать не с кем было, все соседи высыпали на крыльцо слушать Ивана.
- Орет как резаный, - бурчала она. – Ну прям стыдобища... верзила, а туда же... в гармошку дудит, как филин на елке.
Но ее никто не слышал. Потому что Иван уже уходил к околице к лесу, который чернел на краю деревни. Там он садился на пень, доставал недопитую бутылку из-за пазухи, ставил в траву, поднимал временами глаза к небу и играл. Долго. Пока пальцы не начинали неметь. Пока звезды, крупные, холодные, не начинали казаться ему нотами, рассыпанными по бездонному нотному стану. Душа его грубая, корявая, как неотесанное бревно, в эти часы пела, душа его видимо стремилась к прекрасному, вот и играл.
А в понедельник снова наступал лес, дождь или мороз, бензопилы и трехметровые бревна, которые он снова будет поднимать один. И никто, ни одна живая душа не узнает, что в тот вечер, когда пьяный великан играл на гармони, зайцы в чаще переставали бояться волков, а старые сосны склоняли макушки, чтобы послушать.
Внезапно Тамара заболела и ушла в мир иной. Иван похоронил Тамару на деревенском погосте, под старой раскидистой березой. Поплакал, все-таки жена, двадцать лет вместе прожили. Только плач его был каким-то беззвучным, больше похожим на кашель в кулак. Кот Васька ушел к соседям, потому что кормить стало некому, а Иван в первый же вечер после поминок ворочался в пустой избе и никак не мог уснуть: слишком тихо было без Тамариного бурчания.
Когда подошел срок вступить в наследство, председатель ему напомнил, Иван отмахнулся:
- Какое наследство, корову продали, кот сбежал, изба старая, а денег - рубли в кармане да и тех почти нет.
- Ты, Ваня, в сберкассу сходи, - посоветовал председатель. - Покойница там, говорят, книжку держала.
Иван почесал затылок, поехал в райцентр на попутной. В сберкассе девушка в очках посмотрела на него с опаской, мужик под два метра, в телогрейке рваной, от него пахнет лесом и махоркой. Но когда открыла сберкнижку на имя Тамары, брови у нее поползли вверх.
- Семнадцать тысяч триста двадцать рублей, - сказала она тихо, будто боялась, что про эти деньги все услышат.
Иван моргнул. Потом переспросил. Потом долго смотрел на коричневую книжечку, пытаясь сообразить, сколько же это будет - семнадцать тысяч. Он знал, что машина стоит три с половиной, что новый дом в Замошье можно поставить за тысячу ли две, что председатель за такую сумму коровник бы в деревне построил. Он аж опешил. В то время это были большие деньги.
- Много, - наконец выдохнул он. - Ох, много. Тамарка-то... она ж в халате залатанном ходила. И мне сапоги новые редко покупала. Куда ж она столько берегла?
Девушка развела руками. А Иван вышел на улицу, сел на лавку и долго смотрел на свои огромные ладони. В них умещалось бревно. В них умещалась гармонь. А теперь в них умещалась целая жизнь, которую Тамара копила по копейке, а он и не знал.
Деньги его напугали. Не то чтобы он боялся богатства, просто Иван не понимал, что с ним делать. Раньше он приносил жене зарплату, и Тамара говорила:
- На хлеб, на сало, на муку - а теперь он сам себе хозяин, и эти семнадцать тысяч лежат как чугунная плита на груди.
Первые полгода он почти не трогал сберкнижку. Разве что купил новую гармонь с хорошей отделкой, да сапоги себе справил, да шапку из ондатры. Остальное лежало мертвым грузом.
Год назад в деревне появилась Зинаида. Она приехала в Замошье откуда-то, вдова лесника. Четверо детей, трое парней и девчонка, все погодки, словно лесенка. Сама Зинаида была невысокая, ладная, с живыми темными глазами и руками, которые никогда не знали покоя: то щи сварит, то белье постирает, то дочке косичку заплетет. Поселилась она в старом доме на краю деревни, который пустовал после смерти старого охотника.
Познакомились они у колодца. Иван набрал ведро, поднял легко, а Зинаида рядом стоит, оба ведра полные, но поднять тяжело, худенькая, стройная.
- Давай помогу, - буркнул Иван, взял оба ее ведра, донес до калитки.
- Спасибо, - улыбнулась Зинаида. - Я слышала, Иван, Верзилой тебя в деревне называют.
- Ага, - ответил он и улыбнулся что-то в этой улыбке ее растопило.
Стал Иван захаживать к Зинаиде. То дров наколет, то забор поправит. То малышне ледянку из доски выстругает. Дети к нему быстро привыкли. Старший, Серега, десяти лет, все норовил на плечо залезть, как на трактор. Двойняшки Колька с Витькой по семь лет им, гонялись за Иваном по пятам. А маленькая Нинка, пятилетняя, садилась на колени и трогала его шершавую щеку пальцем:
- Дядя Ваня, а ты медведя боишься?
- Нет, - смеялся он. - Медведь меня боится.
Зинаида смотрела на все это и плакала по ночам в подушку не от горя, а от того, что так хорошо не было давно. Погиб ее мужик два года назад в лесу, и осталась она одна с четырьмя детьми. Пенсию давали копейки. Выживали как могли: картошка со своего огорода, грибы, ягоды. А тут Иван - добрый, сильный, молчаливый.
Через месяц он сделал предложение. А чего тянуть-то.
- Зина, выходи за меня. Детей твоих в обиду не дам и сам не обижу. Нравишься ты мне, сразу, как увидел, понравилась. И... там у меня деньжата есть. Не бедствую.
Зинаида всплакнула, перекрестилась и сказала:
- Да, Иван, согласна я.
Свадьбу сыграли скромную, но веселую. Иван на гармони играл так, что плясали даже двойняшки. Деревенские гуляли до утра. А потом начались будни.
Семнадцать тысяч - это как бревно в реке: сначала оно кажется огромным, а потом тает на глазах. Первым делом Иван решил дом свой ремонтировать, жили в его доме. Крыша у него текла, печь дымила, а в избе, где четверо детей, должно быть было тепло и сухо. Сделал пристрой к дому, две лишние комнаты для детей.
Лес свой, пиломатериалы свои, но гвозди, стекло, рубероид, побелку покупать надо. Съездил в райцентр, привез машину всего. Потом детям нужна была обувь. Серега в школу ходил, а валенки дырявые, на портфеле вместо завязок бечевка. Зинаида вздыхала:
- Вань, как бы нам сапоги всем купить? Дети растут быстро, у каждого свой размер.
Иван съездил с ней на базар. На четырех детей сапоги, пальто, шапки, рубашки, да штаны. Зинаида не тратила лишнего, покупала с умом, торговалась. Иван смотрел и умилялся, нравилось ему, что Зинаида тратит деньги на ребят.
Летом пришла пора школьную форму покупать. Двойняшки в первый класс собрались. Форма на двоих, белые рубашки, портфели, тетрадки, ручки, карандаши. Зинаида как-то сказала:
- Вань, может, ты старшему Сереге велосипед купишь? Серега просит, он у меня ответственный, присмотрит за мелкотой.
Купил Иван велосипед «Орленок». Потом корову купили Зорьку, добрая была, давала молока ведрами. За корову отдали двести. Потом телевизор в доме появился «Рекорд», черно-белый. Иван его включал только вечером и дети замирали, глядя на мерцающий экран, а он сидел с Нинкой на коленях и чувствовал, как душа его, раньше сжатая в кулак, потихоньку расправляется.
Зимой Серега заболел воспалением легких. Врача в Замошье нет, повезли в райцентр, лекарства покупали, антибиотики, уколы. Иван не считал, сколько они тратили денег. Он просто ходил в лес, валил деревья, получал зарплату и отдавал Зинаиде. А сберкнижку они вместе закрыли через два года с небольшим. Когда в окошке сказали, что остаток ноль, Иван даже не огорчился.
- А, да ладно, - махнул он рукой. - Зато дом теплый, дети сыты, жена моя счастливая.
Зинаида, когда они вышли на улицу, прижалась к его огромному плечу и заплакала
- Вань, ты не думай, мы эти деньги не проели. Все на дело пошло. Я пойду работать...тоже буду зарабатывать.
Он засмеялся раскатисто, как медведь, которого щекочут.
- Зина. Какие деньги? Теперь вон у нас какое богатство - четыре пары ног по избе топают, да в четыре рта щи хлебают, пусть растут, на здоровье.
По дороге домой он купил бутылку портвейна. Вечером вышел на улицу, сел на лавку, развел меха. И заиграл не грустно, как при Тамаре, а весело, с присвистом, так что ребятишки высыпали во двор и пустились в пляс. Нинка на одной ножке скакала, двойняшки изображали матросов, Серега подпевал, сбиваясь и фальшивя.
Зинаида стояла в дверях, вытирала руки о фартук и улыбалась. Благодарности своей она не высказывала громкими словами, у нее и слов таких не было. Но как смотрела на Ивана... Он этот взгляд чувствовал спиной, даже когда гармонь играла на всю деревню.
А в понедельник Иван снова ушел в лес. Валил деревья, поднимал трехметровые бревна, пахал за двоих. Только теперь дома его ждали не пустая изба, да обиженное Тамарино молчание, а шум, гам, грязные ботинки в сенях, каша на столе и теплые маленькие руки Нины, которые она клала на его большую шершавую ладонь.
И понял Иван, что семнадцать тысяч, которые Тамара копила двадцать лет, на самом деле были не богатством. А сейчас они закончились, эти деньги, но он себя счастливым считает. Он всегда мечтал о большой семье, о детях.
Можно почитать и другие мои публикации.
Спасибо за прочтение, подписки и вашу поддержку. Удачи и добра всем