Лика с детства знала, что запах перегара бывает разным. Утренний, застоявшийся, который впитывается в занавески и не выветривается даже сквозняком из открытой форточки самый мерзкий. От него першит в горле и хочется блевать, еще даже не успев толком проснуться.
А бывает вечерний, свежий, резкий, когда мать только-только пришла с работы и с порога начинает дышать этой вонью прямо в лицо, пока стягивает сапоги, матерясь на заевшую молнию.
Лике было пять, когда она впервые спросила у матери, почему от нее так пахнет, и мать, Зоя, не придумала ничего лучше, чем рявкнуть: «От усталости, поняла? Вот наработаешься, как я, так и от тебя будет так же пахнуть. А пока рот закрой и иди игрушки свои складывай, паразитка». Лика поверила и долго потом пыталась унюхать этот запах от себя после того, как помогала матери мыть полы, но от нее пахло только мылом, и она решила, что, наверное, просто мало работала.
Жили они в городе Топки, в двухэтажном бараке на улице Заводской, где в каждой второй квартире происходило примерно то же самое — пили, дрались, мирились, снова пили.
Мать работала на мясокомбинате, приходила домой с красными руками, швыряла сумку в угол и сразу лезла в буфет, где у нее стояла заначка — бутылка «Особой».
Лика росла шустрой, рано научилась готовить себе еду из того, что находила в холодильнике. А если в холодильнике было пусто, шла к соседке, тете Нюре, которая работала в школьной столовой и иногда приносила домой недоеденные котлеты. Тетя Нюра жалела Лику, гладила ее по голове своей тяжелой ладонью и приговаривала: «Эх, девка, пропадешь ты тут, как пить дать пропадешь». Лика молча ела котлету и думала, что непременно выживет, назло всем.
К десяти годам у Лики сформировался главный жизненный принцип: не отсвечивать. Не задавать вопросов, не просить денег на школьные нужды, не жаловаться, когда мать в очередной раз забывает купить продукты, потратив получку на гулянку с подругами. Если сидеть тихо, как мышка, то бить и кричать не будут, и вообще, может, забудут о твоем существовании. А забудут, и слава Богу. Она научилась читать по лицам, по походке, по звуку шагов в коридоре угадывать, в каком мать настроении и чего от нее ждать: слезливых объятий или затрещины за немытую посуду. Чаще было второе, потому что пьяная Зоя была сентиментальной, а похмельная злой, как цепной пес.
Когда Лике исполнилось двенадцать, мать привела в дом сожителя. Звали его дядя Толя, он был грузчиком на том же мясокомбинате. Носил тельняшку постоянно и говорил про себя, что он бывший десантник, хотя никто этому не верил. Дядя Толя поселился в их бараке так уверенно, будто всегда тут жил. Занял место за столом, начал командовать и в первый же вечер заявил Зое: «Девка твоя будет жить по моим правилам. Ты как, согласная?».
Зоя, которая к тому моменту уже была хорошо пьяна, закивала и захихикала. А Лика, сидевшая на табуретке в углу кухни, вдруг почувствовала надвигающуюся катастрофу. В тот вечер она впервые сознательно ушла из дома ночевать к подружке Ирке из соседнего подъезда, не предупредив, не спросив разрешения, и когда вернулась на следующий день, мать даже не заметила ее отсутствия.
— Ты где шлялась? — спросил только дядя Толя, который сидел на кухне в трусах и майке и ел яичницу прямо со сковородки.
— У Ирки ночевала, — честно ответила Лика.
— А, ну ладно, — равнодушно бросил он и уткнулся в телевизор, где шла какая-то передача про рыбалку.
С этого момента Лика поняла: о ней никто не спрашивает, за ней никто не следит, и это открытие было одновременно и страшным, и освобождающим. С одной стороны, она никому не нужна. С другой, она может делать что хочет.
В тринадцать лет Лика познакомилась с компанией ребят постарше, которые собирались в заброшенном доме на окраине. Дом был старый, еще дореволюционной постройки, с провалившейся крышей и выбитыми стеклами, но в подвале там было сухо и даже уютно. Ребята натащили матрасов, свечей, у кого-то был старый магнитофон на батарейках, и они слушали там музыку, курили, рассказывали страшные истории.
Среди них был Руслан, ему было семнадцать, он учился в ПТУ на автомеханика и жил отдельно от родителей в комнате в общежитии, которую ему дали от училища. Руслан был невысокий, коренастый, с наглыми темными глазами и привычкой сплевывать через зубы. Но у него было одно неоспоримое достоинство: своя комната. Комната, где можно закрыть дверь, где никто не орет, не бьет посуду, не дышит перегаром. Лике этого оказалось достаточно.
— Слышь, малая, а че ты к нам прибилась-то? — спросил Руслан однажды, когда они вдвоем сидели на продавленном матрасе в подвале, и остальные уже разошлись.
— А че, нельзя? — Лика дерзко вскинула подбородок, хотя внутри у нее все дрожало.
— Можно, — он хмыкнул, разглядывая ее с каким-то странным, оценивающим выражением, как разглядывают вещь в комиссионке. — Только ты это, если хочешь тусить с нами, будь полезной. Понимаешь, о чем я?
Она понимала.... И согласилась.
Не потому что ей этого хотелось, а потому что ей нужна была нора, убежище, альтернатива дому, где теперь постоянно жил дядя Толя и где мать с ним то ссорилась до драк, то мирилась до непристойных сцен прямо на кухне, не стесняясь дочери.
Лика решила, что Русланова комната в общаге — это приемлемая плата за то, что делает с ней парень. Уже через месяц она знала расписание вахтерши в общаге, знала, когда можно проскользнуть незамеченной. Руслан дал ей ключ без разговоров, видимо, тоже считал, что получил неплохой актив в обмен на крышу над головой.
Школу Лика не забрасывала. Это было ее единственным якорем, единственным местом, где сохранялась видимость нормальной жизни, и она цеплялась за эту видимость изо всех сил. Училась она средне, на тройки и четверки, но учителя ее не трогали, понимая, что девочка из неблагополучной семьи и что требовать от нее большего невозможно.
Классная руководительница, Марина Евгеньевна, однажды попыталась вызвать Зою в школу, и Зоя пришла, но в таком виде, что охранник вызвал социального педагога, а та, посмотрев на Зою, только вздохнула и сказала: «Идите домой, мы вам письмом вышлем уведомление». Письмо, разумеется, никто не отправил, все поняли, что это бесполезно.
К пятнадцати годам Лика практически жила у Руслана в общаге. Дома появлялась раз в несколько дней — взять чистую одежду, проверить, жива ли мать, забрать квитанции за квартиру, которые она сама оплачивала из денег, что давал Руслан. Он к тому времени уже работал в автосервисе, получал нормально и не жадничал — выделял ей на еду и на всякие мелочи. Лика воспринимала это как зарплату, не больше и не меньше, и старалась не думать о том, что чувствует при этом. Чувства ей вообще мешали жить, она их старательно глушила, как помехи в радиоприемнике.
— Рус, а тебе не надоело еще? — спросила она однажды, когда они сидели вечером в его комнате, и она перебирала его носки, штопая дырки.
— Чего не надоело? — он поднял голову от телефона.
— Ну, это все. Я, общага, работа твоя эта.
— Слышь, Лик, ты это брось, — он нахмурился. — Живешь, жрешь, никто тебя не трогает. Че тебе еще надо? Сказок? Так сказок не бывает, забудь. Жизнь простая штука: ты мне, я тебе. Поняла? Вот и живи.
Она поняла. И жила, хотя где-то глубоко внутри ей хотелось, чтобы кто-нибудь ей сказал другие слова — не про «ты мне, я тебе», а про что-то другое, чему она не знала названия. Но Руслан таких слов не говорил, а других людей, которые могли бы их сказать, у нее не было.
Зоя умерла, когда Лике было пятнадцать с половиной. Допилась до цирроза и сгорела за полгода. Сначала пожелтела, слегла и перестала узнавать дочь. Дядя Толя съехал еще до того, как Зоя окончательно слегла, прихватив телевизор и все деньги, которые были в доме. Лика осталась одна в барачной квартире, пропахшей болезнью и перегаром. Ей было страшно, но она не плакала. Плакать она разучилась еще классе в третьем, когда поняла, что слезами ничего не изменишь. Она вызвала скорую, когда мать перестала дышать, подписала какие-то бумаги в больнице, получила свидетельство о смерти и похоронила Зою за государственный счет, на дальнем участке кладбища. На похоронах были только она и тетя Нюра, которая пришла из привязанности к Лике, а не к покойной.
— Ты теперь как? — спросила тетя Нюра после того, как гроб опустили в землю и могильщики закурили, ожидая, пока они уйдут, чтобы начать закапывать.
— Нормально, — ответила Лика. — Квартира моя теперь, хоть крыша над головой есть. Прорвемся.
— Смотри, девка, не пропади, — тетя Нюра перекрестила ее. — Будешь голодная, приходи, я накормлю.
Лика кивнула и пошла домой, в пустую квартиру. Она села на кухне, на том самом месте, где всегда сидела мать, и попыталась заплакать, но не смогла. Из глаз не выкатилось ни слезинки, только горло сдавило так, что трудно было дышать. Она подумала, что, наверное, она какая-то неправильная, раз не может плакать по умершей матери, но ничего не могла с собой поделать.
Через полгода Лика забеременела. Узнала случайно — упала в обморок в ПТУ, прямо на перемене, и фельдшер, осмотрев ее и задав несколько вопросов, отвела ее в сторону и сказала:
— Акушер-гинеколог тебе нужен, девочка. И лучше не тянуть.
Руслан отреагировал на новость неожиданно спокойно. К тому времени он работал и жил в собственной квартире, доставшейся от бабки. Он посидел, покурил в форточку, а потом сказал:
— Значит, так. Переезжаешь ко мне окончательно. Квартиру свою сдадим, я знаю, как это делается, деньги лишними не будут. Распишемся, чо тянуть-то, тебе шестнадцать стукнуло, мне двадцать почти. Родишь, я работать буду, проживем. Ну че, согласна?
— Согласна, — сказала Лика, даже не задумавшись.
Ей казалось, что это и есть тот самый билет в нормальную жизнь, о котором она мечтала с детства. Свой дом, муж, ребенок, а не пьяный угар, грязь и страх. Что-то настоящее, про что пишут в книжках и показывают по телевизору. Глупо, конечно, но ей было шестнадцать, и она еще не знала, что книжки врут.
Расписались в районном Загсе, без гостей, без торжества. Свидетелями выступили Руслановы друзья из автосервиса — Леха и Андрюха, которые после росписи предложили отметить это дело в кафе, но Руслан отмахнулся, сказал «нечего деньги переводить, дома посидим». Дома посидели, выпили пива. Руслан быстро захмелел, начал хвастаться перед друзьями, какая у него молодая жена, а Лика думала о том, что надо завтра идти в женскую консультацию, вставать на учет, и что у нее нет ни копейки.
Родилась дочка. Назвали Алисой. Лика вычитала это имя в каком-то журнале, и оно показалось ей красивым, нездешним, обещающим какую-то другую, лучшую жизнь. Руслан был не против, ему вообще было все равно, как назовут ребенка, лишь бы не орала по ночам. Первые месяцы после родов Лика жила как в тумане — кормления, пеленки, бессонные ночи, стирка в тазу, потому что стиральной машины не было. Но она была счастлива впервые в жизни, по-настоящему счастлива, потому что у нее появился кто-то свой, родной, крошечный. Кто полностью от нее зависел и кто любил ее просто за то, что она есть.
— Ты че светишься-то вся? — спросила ее тетя Нюра, когда Лика зашла к ней с коляской показать дочку.
— Не знаю, теть Нюр, — ответила Лика. — Мне кажется, я впервые кому-то нужна по-настоящему. Понимаешь?
— Понимаю, девка, понимаю. Только ты это… мужику своему не позволяй на шею садиться. Знаешь, они такие — дай палец, откусят всю руку.
Лика тогда не придала значения этим словам, но они всплыли у нее в памяти через несколько месяцев.
Когда Алисе исполнилось полгода, Руслан начал меняться. Сначала он просто задерживался после работы, приходя поздно и сразу ложась спать, не разговаривая, не спрашивая про ребенка, не помогая по дому. Потом стал приходить с запахом алкоголя, не таким убойным, как у Зои, но все же Лика этот запах узнавала мгновенно, у нее на него был натренированный нюх. Потом начались странные звонки. Руслан выходил в коридор и разговаривал приглушенным голосом, а на ее вопросы отвечал раздраженно: «По работе, не лезь». А потом и вовсе перестал отвечать — просто отмахивался, как от назойливой мухи, и уходил из дома, когда ему вздумается.
— Рус, что происходит? — спросила она однажды, когда он вернулся в три часа ночи, едва стоя на ногах.
— А че такое происходит? — он попытался изобразить удивление, но получилось плохо. — Я работаю, устаю, имею право отдохнуть с пацанами. Ты мне кто, прокурор? Я тебя кормлю, дите твое кормлю, че тебе еще надо? Дай пройти, я спать хочу.
— Это и твое дите тоже, — сказала Лика.
— Ага, мое, — он хмыкнул и, отодвинув ее плечом, рухнул на диван, не раздеваясь.
Лика смотрела на его грязные ботинки, которые он бросил прямо посреди прохода, и думала, что вот оно, начинается. То самое, о чем она читала в брошюрах из женской консультации, которые ей давала врач, — «кризис молодой семьи», «адаптация к родительству», «необходимость диалога». Но она не знала, как вести этот диалог, она умела только терпеть и делать вид, что все нормально.
Время шло, Алиса росла, Руслан гулял все больше. Лика устроилась на работу, когда дочке исполнилось полтора года. Пошла кассиром в супермаркет «Пятерочка» на соседней улице, благо график был сменный и можно было подгадывать так, чтобы кто-то сидел с ребенком. Руслан сидеть с дочерью отказывался наотрез: «Я тебе не нянька, найми кого-нибудь, вон, бабка твоя пусть сидит». Бабкой он называл тетю Нюру, которая действительно согласилась помогать за небольшую плату и из жалости к Лике.
К тому моменту, как Алиса пошла в школу, Руслан уже откровенно не стеснялся. Он мог привести домой друзей среди ночи, и они галдели, пили, курили на кухне. Лика потом часами проветривала квартиру, чтобы ребенок не дышал этой дрянью. Мог не ночевать по нескольку дней, а когда возвращался, от него пахло духами. Дешевыми, приторными, такими, какие продают в ларьках у рынка. Лика молчала. Она убеждала себя, что так живут все, что у каждой семьи свои трудности, что надо потерпеть, что Алисе нужен отец, что без Руслана она не вытянет. Зарплату кассира плюс деньги от сдачи барачной квартиры Руслан забирал и тратил куда-то, не отчитываясь. Она сама себе напоминала мать, которая так же терпела дядю Толю, и от этого ей становилось тошно, но она гнала эту мысль подальше, в темный угол, где хранилось все, о чем не хочется думать.
Однажды Алиса, вернувшись из садика, сказала ей с той пугающей прямотой, на которую способны только дети:
— Мам, а папа сказал, что к нам тетя Кира будет приходить, когда тебя нет. И чтобы я ей не хамила, а то он меня накажет. Я не хамила. Она чай пила из твоей кружки.
Лика поставила тарелку с супом на стол, вытерла руки полотенцем и села напротив дочери. Ей хотелось заорать, разбить что-нибудь, немедленно позвонить Руслану и устроить скандал, но она знала, что скандал ничего не решит. Только хуже будет. Он разозлится, наорет в ответ, а то и ударит, как было пару лет назад. Тогда он толкнул ее так, что она ударилась виском о холодильник, и потом неделю ходила с синяком, прикрывая его волосами. Поэтому она просто сказала:
— Хорошо, доча, я разберусь. Ты кушай давай, а то остынет.
И все. Никаких разборок, никаких истерик. Она снова проглотила обиду, как глотала их всю жизнь, и та осела где-то внутри тяжелым комком.
Развязка наступила одним солнечным субботним утром, когда никто ничего не ожидал. Руслан вернулся домой около десяти утра, хотя пропадал где-то всю пятницу и ночь с пятницы на субботу. Вид у него был помятый, но довольный, и от него несло так, будто он ночевал в пивной бочке. Лика кормила Алису кашей, когда он вошел и, не разуваясь, прошел на кухню.
— Слышь, жена, — сказал он, усаживаясь на табуретку и доставая из кармана пачку сигарет. — Тут такое дело. Я подумал и решил: нам надо расширяться.
— В смысле расширяться? — Лика замерла с ложкой в руке.
— Кира переедет к нам, — он произнес это буднично, как будто сообщал о покупке нового дивана. — Она беременная, и я не хочу, чтобы мой ребенок рос без отца. Так что давай, подвинетесь как-нибудь, места всем хватит.
— Чего? — Лика не поверила своим ушам. — Ты с ума сошел? Какая Кира? Какой ребенок? У тебя уже есть ребенок, вот она сидит, Алиса, твоя дочь, ты про нее забыл?
— Я ничего не забыл, — он поморщился. — Алиска — это другое. А Кира мне сына родит, я знаю, УЗИ уже делали. Так что решай давай — или ты нормально к этому относишься и живешь с нами, или вали в свою халупу. Квартирантов выселяй и живи как хочешь. Только Алису я тебе не отдам, учти.
— Ты ее не отдашь? — Лика поднялась из-за стола. — Ты, который за последние полгода ни разу не спросил, как у нее дела? Который ни одной копейки не дал на ее одежду? Который пропадает неделями неизвестно где? Ты не отдашь?!
— Не кричи, — он повысил голос. — Алиска — моя дочь, записана на меня, и по закону она будет со мной. А ты… ты вообще кто? Нищая, без образования, без жилья. Кому ты нужна? Кому ты сдалась? Да тебя даже мать родная видеть не хотела! Квартира моя, я тут хозяин, ясно? Кого хочу, того и привожу. Твое дело — молчать и не высовываться.
Вот тут Лику прорвало. Не потому что он сказал что-то новое, она и сама это все про себя знала и думала много раз. А потому что он сказал это при Алисе. При дочери, которая сидела за столом, замерев над кашей, и слушала все это, впитывая каждое слово.
— Квартира на тебе, — закричала она. — Но дочь твоя, Алиса, прописана здесь, и она несовершеннолетняя. Ты в курсе, что такое органы опеки? Я вот на днях узнала — интересная штука, оказывается. Если в квартире, где прописан ребенок, проживают посторонние люди, которые не являются родственниками, и тем более если эти люди ведут аморальный образ жизни, то опека имеет право провести проверку. А у Киры твоей какая прописка? Где она вообще живет? И что она тут будет делать — пить с тобой на пару да курить на кухне при Алиске? Хорошая картинка для соцзащиты, как думаешь?
Руслан выплюнул спичку и уставился на Лику так, будто впервые ее увидел. Перед ним стояла не та затюканная, вечно всем недовольная, но молчаливая жена, которую он привык не замечать, а кто-то другой — с прямой спиной, с поднятым подбородком. С холодным, расчетливым взглядом, от которого ему вдруг стало неуютно.
— Ты че несешь? Какая опека? Ты че, угрожать мне вздумала? — он начал заводиться, но Лика не дала ему набрать обороты.
— Я не угрожаю, я предупреждаю, — отрезала она. — И знаешь, что еще? Марина Евгеньевна, моя бывшая классная, сейчас в соцзащите работает. И мы посмотрим, что скажет суд по поводу твоих художеств. Пьянки при ребенке, посторонние женщины в доме, и это я еще не говорю про тот случай два года назад, когда ты меня толкнул и я головой об холодильник приложилась. У меня даже справка из травмпункта сохранилась, на всякий случай. Хочешь, чтобы все это всплыло? Давай, я готова.
— Ты с ума сошла, — выдохнул Руслан, и в его голосе впервые прорезалось что-то похожее на растерянность. — Ты же без меня никто. Куда ты денешься? У тебя ни кола, ни двора, ни образования, ни специальности. Ты кто вообще такая? Продавщица из супермаркета, кому ты нужна?
— Может, и никто, — Лика пожала плечами. — Но это мы еще посмотрим. А пока что я предлагаю тебе по-хорошему. Мы с Алисой уходим, ты остаешься здесь со своей Кирой и со своим будущим сыном и живите как хотите. Но Алису я забираю, и ты не будешь препятствовать, потому что если будешь — я поднимаю такой шум, что тебе мало не покажется. И поверь мне, Руслан, я умею ждать и научилась бить в нужный момент.
Алиса, которая все это время сидела ни жива ни мертва, вдруг поднялась со своего стула, подошла к матери и взяла ее за руку. И четко сказала:
— Мам, я с тобой. Я не хочу здесь оставаться, пусть он живет с кем хочет.
Руслан переводил взгляд с жены на дочь и обратно, и на его лице отражалась такая гамма чувств — злость, растерянность, обида, — что Лика едва не рассмеялась. Он явно готовился к скандалу, к слезам, к мольбам, но не к спокойному, холодному отпору, после которого ему самому захотелось, чтобы они поскорее ушли и оставили его в покое.
— Да катитесь вы, — бросил он наконец и махнул рукой. — Валите куда хотите, мне же легче. Только не думай, что я вам деньги буду давать, хрен вам, а не алименты. Сама как хочешь, так и крутись.
— С алиментами суд разберется, — спокойно ответила Лика. — Это не тебе решать. Алиса, собирай вещи. Только самое нужное, остальное потом заберем.
Она ушла в маленькую комнату и стала складывать в сумки то, что можно было унести сразу — Алискину одежду, школьные принадлежности, кое-какие свои вещи, документы, фотографии, шкатулку с украшениями, которую ей когда-то подарила тетя Нюра. Руслан не заходил, он сидел на кухне и курил одну за другой, глядя в стену. Ему, кажется, было даже легче от того, что все разрешилось само собой, без его участия.
Через час Лика и Алиса стояли на автобусной остановке с двумя тяжелыми сумками и рюкзаком. День был пасмурный, моросил мелкий дождь, но Лике было все равно. Она смотрела на серое небо, на мокрый асфальт, на Алису, и думала о том, что сейчас они поедут в ту самую барачную квартиру, где прошло ее детство. Квартира была сдана квартирантам — каким-то знакомым тети Нюры, которые платили копейки, но платили исправно. Лика позвонила им и предупредила: «Ребята, извините, но вам придется съехать, у меня чрезвычайная ситуация, я возвращаюсь». Они поворчали, но согласились — все равно договор аренды был устный, без бумажек, так что никаких обязательств.
— Мам, а что мы там будем делать? — спросила Алиса, когда автобус тронулся и поплыли за окном мокрые улицы, серые панельки, облупленные остановки.
— Жить, — ответила Лика. — Сначала приведем квартиру в порядок. Потом я пойду на курсы.
— Какие курсы?
— Маникюра. Помнишь, я тебе рассказывала про тетю Иру, мою подругу детства? Она сейчас свой кабинет держит, клиентов полно, зарабатывает хорошо. Она мне еще полгода назад говорила: Лика, у тебя руки золотые, иди учиться, я тебя возьму к себе. А я все не решалась, дура, думала — куда мне, у меня семья, муж, хозяйство. А теперь, — она усмехнулась, — теперь терять нечего. Пойду на курсы, выучусь, буду работать. У Иры клиентки приличные, чаевые хорошие оставляют, да и вообще — это дело можно на дому делать, если руки правильно поставить. Мы с тобой еще такую жизнь устроим, Алиска, ты даже не представляешь.
— А у меня будет своя комната? — спросила Алиса, и в ее голосе прозвучала такая надежда, что у Лики защипало в носу.
— Будет, — пообещала она. — Обязательно будет. И ремонт мы сделаем, и обои новые поклеим, и письменный стол тебе купим нормальный. Я все сделаю, доча, вот увидишь.
Алиса прижалась к матери и закрыла глаза. Автобус вез их в старую квартиру, пропитанную воспоминаниями, которые Лика предпочла бы забыть. Но она знала, что на этот раз все будет иначе. Потому что на этот раз она не маленькая испуганная девочка, которая прячется от пьяной матери, а взрослая женщина, которая сама отвечает за свою жизнь и за жизнь своей дочери. И она не повторит ошибок Зои!
Через три месяца Лика получила сертификат об окончании курсов маникюра и педикюра. Ира, верная своему слову, взяла ее к себе в кабинет, сначала на подхват, а потом и на полную запись, потому что клиентки быстро оценили Ликину аккуратность, терпение и умение найти общий язык с кем угодно — от капризных бизнес-леди до ворчливых пенсионерок. Деньги пошли, сначала скромные, потом все более уверенные, и Лика впервые в жизни открыла собственный счет в банке, куда откладывала на Алискино будущее.
Руслан пару раз пытался звонить, требовать, чтобы она вернулась, даже угрожал. Но Лика вешала трубку после первых же слов, а когда он однажды явился, она вышла, прикрыв за собой дверь, и сказала: «Разговор только через суд и через адвоката. Алименты будешь платить по исполнительному листу, я уже подала заявление. А теперь уходи, или я вызову полицию».
Он ушел, матерясь и сплевывая, и больше не появлялся.
Алиса тем временем заканчивала вторую четверть с грамотами по математике и рисованию. И в их маленькой квартире, где когда-то пахло перегаром, теперь пахло свежей выпечкой и мандаринами, потому что Алиса их обожала, и Лика покупала их каждый раз, когда возвращалась с работы.
Жизнь не стала сказкой, и никто не постелил им под ноги ковровую дорожку, не подарил билеты в счастливое далёко. Но теперь, просыпаясь утром, Лика точно знала: каждый гвоздь, вбитый в эту стену, вбит ею самой, каждая чашка на кухне куплена на её деньги, и каждый вечер, засыпая под одеялом, пахнущим кондиционером из супермаркета, Алиса слышит не пьяные крики, а тихий мамин голос: «Спи, доча, завтра будет хороший день».
И это, в сущности, и было тем самым счастьем, за которым Лика гналась всю свою недлинную, но такую извилистую жизнь.