29 июня в 10:00 утра у здания Ново-Покровского сельсовета собралась колонна. Около десяти машин, выстроенных в линию, ждали отправки. В кузовах — отмобилизованные молодые ребята, бравые, подтянутые, но в глазах — тревога и ожидание неизвестного. Одни курили, другие шутили и перешёптывались с товарищами, я просто молча смотрел вдаль, прощаясь с родным селом.
Перед отправкой к нашей группе вышел секретарь сельсовета Иосиф Филиппович Самойленко. Все его знали и уважали — человек решительный, прямой, умевший говорить просто и понятно. Иосиф Филиппович поднялся на крыльцо. Он стоял перед нами — седой, сутуловатый, с морщинами, будто высеченными временем и тревогой. На мгновение он замер, смахнул рукой слёзы с глаз, овладел собою, глубоко вдохнул и заговорил — голосом твёрдым, уверенным, не дрогнувшим:
— Дорогие соотечественники! — слова его звучали в мёртвой тишине, которую нарушали лишь всхлипы женщин у заборов. — Не посрамите Великую Русь! Будьте достойны её немеркнущей славы. Наше дело правое, победа будет за нами!
Солдаты слушали молча, кивали. Машины заурчали моторами. Одна за другой они тронулись с места, поднимая пыль на просёлочной дороге под женские вопли и истеричные крики родных и близких. Солнце стояло высоко, но в воздухе чувствовалась прохлада. Впереди были дороги, бои, разлуки и, возможно, смерть. В кузове грузовика, рядом со мной среди других мобилизованных, сидел Николай, сын Самойленко. Николай погиб в апреле 1945-го. Война уже шла к концу, до Победы оставались считанные недели. Близился тот самый день, о котором мы мечтали в окопах, в холодных землянках, в долгих переходах. Но Николай его не увидел…
Колонна тронулась. Мы покидали родные улицы Ново-Покровки — дома с палисадниками, школу, где работали, церковь с покосившимся крестом. Грузовики, набитые будущими солдатами, медленно выезжали на дорогу, ведущую к Пугачёву. Я обернулся. Иосиф Филиппович всё ещё стоял на крыльце сельсовета. Он смотрел нам вслед — пристально, будто пытаясь запомнить каждого. Потом поднял правую руку и помахал — не суетливо, а медленно, весомо, как будто передавал этим жестом всю свою веру и надежду:
— Возвращайтесь с победой! Мужайтесь, мы с вами! — донеслось до нас эхо.
Мы махали в ответ. В груди всё сжималось от боли прощания, но в то же время крепла решимость: мы обязаны вернуться. Обязаны победить. Дорога уводила нас на запад, к фронту, к боям. Но где-то позади, в сердце, оставался этот миг — прощальный взмах руки, слова напутствия и взгляд человека, верившего в нас до конца. Над площадью снова разнёсся голос:
— С победой, мужайтесь! Мы с вами!
Иосиф Филиппович Самойленко участвовал в Гражданской войне, служил писарем-делопроизводителем в штабе легендарной 25-й дивизии, которой командовал сам Василий Иванович Чапаев. Старая квартира Иосифа Филипповича в Ново-Покровке стояла на улице между двух озёр — особняком среди других домов. Её больше других окружали раскидистые деревья и фруктовый сад, где по весне благоухали яблони, а осенью наливались соком груши. Именно в неё, после того как Самойленко выделили новый дом, потом расселили моего друга, Алексея Сидоровича Скачкова, в ней я провёл первую ночь в Ново-Покровке. Именно в этих стенах когда-то размещался штаб Чапаева. Иосиф Филиппович был живым очевидцем тех событий и помнил всё до мелочей: карту на стене, стол с бумагами, запах чернил и табака, гул голосов командиров, обсуждавших планы наступления.
Именно со слов Самойленко Алексей Скачков знал историю своей квартиры и рассказывал её мне. В середине лета 1919‑го Чапаев вёл свою дивизию из Пугачёва на освобождение города Уральска от белоказаков. Но враг оказался хитрее: войска попали в окружение в двух сёлах — Ново-Покровка и Средняя Покровка. Белоказачьи части укрепились прочно. Они окопались за рекой Камелик: в селе Уразаевка — с севера, в селе Харитоновка — с востока и на хуторе Чилижный — с юга, заняли выгодные высоты.
Кольцо сжималось. Связь с внешним миром почти прервалась. Единственная ниточка, связывавшая окружённые части с городом Пугачёвом, проходила через Черниговку — с запада от Ново-Покровки. По этой узкой тропе, под огнём, пробирались связные, везли донесения, боеприпасы, скудные пайки. Иосиф Филиппович помнил те дни: напряжённое ожидание, ночные совещания в штабе, усталые лица бойцов, решимость в глазах Чапаева. Он видел, как командир, склонившись над картой, проводил линии карандашом, что-то отмечал, хмурил брови. Потом поднимал голову и говорил коротко, но твёрдо:
— Выстоим. Прорвёмся.
И дивизия выстояла. Прорвала кольцо, отошла, перегруппировалась — чтобы снова идти вперёд. Теперь, много лет спустя, стоя на крыльце сельсовета и провожая взглядом уходящую колонну мобилизованных, Иосиф Филиппович вспоминал те дни. В глазах солдат он видел тот же огонь, что и у бойцов Чапаева. И знал: они тоже выстоят. Потому что за ними — Родина. Потому что победа будет за нами.
Летом 1919-го степь дышала жаром, а воздух был пропитан пороховой гарью и предчувствием битвы. По приказу Василия Ивановича Чапаева все мужчины, способные держать оружие, были мобилизованы и поставлены под ружьё. В сёлах реквизировались лошади, фураж, продовольствие — армия готовилась к решающему удару. В одном из хуторов сопротивление оказал кулак Бережнов. Он отказался отдать лошадей и фураж, считая это грабежом. Его привели к Чапаеву. Командир, сидя за грубым столом в штабе, поднял глаза и коротко бросил:
— Отдашь лошадей и фураж?
— Нет, — глухо ответил кулак. — Это моё, нажитое.
Чапаев встал, медленно обошёл вокруг стола. В комнате повисла тяжёлая тишина.
— Последний раз спрашиваю, — голос Чапаева звучал ровно, но в глазах сверкнула сталь. — Отдашь?
— Не отдам, — упрямо повторил Бережнов.
— Разевай рот, твою мать, — скомандовал Чапай.
Что поделать, разинул рот кулак. Выстрел грянул неожиданно. Чапаев пустил ему пулю из нагана. Кулак осел на пол, хватаясь за грудь, кровь хлынула изо рта. Он ещё успел прохрипеть:
— Берите всё…
— Так бы сразу и сказал.
Кто-то из бойцов невольно отшатнулся, другие опустили глаза. Чапаев же, будто не замечая произошедшего, повернулся к доктору, стоявшему у стены:
— Доктор, подлечи его!
Чапай действовал решительно. Силой неограниченной власти военного времени он создал боеспособную часть из мобилизованных крестьян и казаков, пополнил её оружием и боеприпасами. План созрел быстро: прорвать окружение у Харитоновки и двинуться к Уральску. На рассвете дивизия пошла в атаку. Артиллерия била по позициям казаков, пехота шла в рост, не прячась за укрытиями. Чапаев находился в первых рядах, размахивая шашкой:
— Братцы, вперёд! За свободу!
Окружение было прорвано. Бойцы, воодушевлённые успехом, перешли в наступление. Дивизия продвигалась к Уральску, ведя ожесточённые бои на каждом километре пути. Кульминацией стала кровопролитная битва за село Холманное. Казаки укрепились на высотах, их пулемёты простреливали всю долину. Но Чапаев нашёл слабое место в их обороне — через старый овраг бойцы смогли обойти позиции противника с фланга. Атака была стремительной. Казаки дрогнули, начали отступать. Над селом зареял красный флаг. Вечером, когда бой утих, Чапаев собрал командиров:
— Не расслабляться, товарищи. Завтра снова в бой. Уральск ждёт!
Усталые, покрытые пылью и копотью, бойцы разбрелись по дворам. Бойцы в тишине после сражения писали письма домой, чистили винтовки, некоторые просто спали, уронив голову на руки. Память о тех, кто не вернулся, жила в сердцах односельчан. Среди павших в тех боях были покровчане Кальченко, Стерлинов и многие другие — их имена, высечены на обелиске у сельсовета. Каждый год в праздник Великой Октябрьской Революции дети возлагали к нему цветы, а старики стояли молча, склонив головы.
Иосиф Филиппович Самойленко среди многих других тоже участвовал в освобождении Уральска. Но в Лбищенской трагедии не участвовал по причине ранения. Война оставила след в его душе, но не сломила. В годы пятилеток Иосиф Филиппович работал столяром — мастерил мебель для школ, чинил инвентарь в колхозе. Его руки, привыкшие к оружию, теперь творили мирные вещи: столы, стулья, шкафы. Перед Отечественной войной односельчане избрали его секретарём сельсовета — доверяли, уважали. Весёлый, общительный, он руководил хором любителей русской песни. По вечерам в клубе собирались люди и пели старинные народные песни. Иосиф Филиппович, с его заразительным смехом и остроумными, колкими, порой неосторожными шутками, которые не всем нравились, в тяжёлые послевоенные годы чуть было не стал жертвой культа личности, но пронесло.
Таков он был, Самойленко И. Ф., от имени Ново-Покровского сельсовета провожавший нас на фронт. Именно он произнёс патриотическую речь с наказом: «Не посрамите Великую Русь». Мы уходили под эти слова, запоминая их, как талисман. И в окопах, в мороз и в жару, в минуты страха и усталости, они всплывали в памяти — и давали силы идти дальше.
Из цветущей молодёжи Покровки, мы, превратившись в солдат, уходили на войну. Село, ещё недавно полное жизни и радости, теперь провожало нас только плачем и тишиной. Зелёные сады, золотистые поля пшеницы, запах свежескошенного сена — всё это осталось позади. Мы уходили защищать Отечество от врага, который уже топтал нашу землю.
Нас с группой мобилизованных везли на автомашинах. Июньский день выдался жарким, солнце палило нещадно. Пыль поднималась из-под колёс, оседала на лицах, скрипела на зубах. Дорога была просёлочной, разбитой — она вела через сёла и хутора. Будущие бойцы сидели в кузовах грузовиков, курили и молчали. Разговоры были короткими, отрывистыми. Каждый думал о своём: о доме, о семье, о том, что ждёт впереди.
К позднему вечеру мы достигли окраин города Пугачёв. Нас разместили в казармах зданиях в районе Бурсаки — старые дома, склады, даже школа стали временным пристанищем для солдат. Усталые, покрытые пылью, мы разбредались по комнатам, раскладывали нехитрый скарб. Вместе со мной были разные люди. Некоторых помню и по сей день, они врезались в мою память навечно. Виктор Андреевич Попов — бухгалтер МТС, 29-летний лейтенант запаса. Двухметрового роста, со смуглым лицом, он держался спокойно, уверенно. Видно было, что человек знает, что делать в бою. Николай Максименко, сын Иосифа Филипповича, подвижный, сухощавый, никогда не унывающий весельчак. Тимофей Евдокимов — военрук Перелюбской школы, Максименко Николай Михайлович, мой шурин. Батищев Григорий, механизатор. Григорий Марченко — тракторист. И, кончено, мой родной брат, Иван.
Никому из них не суждено было вернуться живым. Многие погибли в неравных боях уже в первые дни войны. Их семьи получили короткие извещения с горькими словами: «Пропал без вести», «Погиб смертью храбрых».
Меня при распределении разделили с Иваном, моим родным и любимым братом, который был старше на пару лет. Говорят, не положено родственникам вместе…
Один день в учебке. Вот — винтовка, вот — курок, вот так вставлять патрон; пару раз дали стрельнуть — вот и вся наука. Утром тридцать первого выдали амуницию, оружие, вещмешки, одели в скромную военную солдатскую форму: серо‑зелёные гимнастёрки, штаны, ремни, сапоги да пилотки с красными звёздами. За спиной — свёрнутая шинель, в руке — винтарь со штыком — вот и всё обмундирование; дальше — в эшелон и на передовую.
Я был человеком совершенно невоенным, учителем, потому мне всё было в диковинку… Наш взвод, наскоро собранный из таких же, как и я, новобранцев — молодых и мужчин постарше, — собрали на вокзале, велели выстроиться перед поездом. Мы встали цепочкой в строй — скоро загружаться…
Я зачем‑то, как ни отговаривала супруга, взял с собой свою единственную ценность — раньше времени выданный диплом о высшем образовании. Я хранил эту бумажку с печатью в синей картонной обложке, как бесценный бриллиант, у самого сердца…
— Смир-р-р-на! — скомандовал комвзвода, и все, как смогли, вытянулись в струнку.
Откуда ни возьмись, из облака клубов белого пара, выдаваемого паровозом на путях, на перроне материализовался необычный капитан. Видно сразу, что человек сугубо военный, с офицерской выправкой. Заметно, что с опытом боевых действий — наверное, воевал в финской или в Испании.
Капитан вышагивал по перрону, словно на плацу, ровной, уверенной маршевой походкой, с армейской выправкой проходя мимо строя и вглядываясь в лица солдат. Худощавый, стройный, высокий человек с аккуратно стриженными, абсолютно белыми волосами под фуражкой, голубыми въедливыми глазами‑буравчиками, сверлящими, как шилом, и видящими каждого насквозь.
Вдруг он остановился, изящно повернулся на сто восемьдесят градусов на каблуках сапог и встал перед строем.
— Товарищи бойцы! Среди вас люди с высшим образованием имеются? Два шага вперёд!
Я сначала замешкался, потом рванул капитану навстречу.
— Так, товарищ солдат, предъявите диплом!
Я трясущимися руками полез под гимнастёрку, достал диплом, бережно завёрнутый в платочек, протянул капитану.
— Вот…
— Ты что же, его на груди хранишь? — улыбнувшись, спросил тот. — Вот чудак‑человек… Учитель, значит… математик… Ну что ж, это как раз то, что нужно. Так, ладно, этот — со мной, остальные — по ва‑го‑на‑ам!
Эшелон с друзьями и односельчанами моими ушёл на фронт, а меня самого отправили под Ярославль, в школу командирского состава. Как выяснилось, уже тогда командование готовило командирский резерв в кампанию 42‑го года — уже тогда знали, что все действующие командиры погибнут в 41‑м…
Состав с земляками из Ершова по дороге попал под бомбардировку немцев: они в первые дни и даже месяцы войны господствовали в воздухе, и не многие добрались даже до окопов…
Брат Иван с ходу в сентябре попал на Ленинградский фронт, в самое пекло, на битву за Ленинград. О его судьбе известно только из посмертного письма, дошедшего спустя год после гибели. Это письмо‑треугольник написал приятель‑однополчанин Ивана, который после и сам сгинул где‑то в пылу и пожарищах войны…
Из написанного кривым, неразборчивым почерком письма значилось, что Иван Лукьянович оказался на печально известном «Невском пятачке», бился там до последней капли крови, отчаянно, как герой. Форсировал Неву на самодельном плоту, в жестоком, неравном бою вместе с другими отважными солдатами освободил Дубровку.
Однако в ходе длительного и тяжелейшего противостояния, в котором наши войска ценой тысяч жизней пытались прорваться к блокадному Ленинграду, Иван был тяжело ранен в живот. Ночью, во вспышках ракет, под обстрелами фашистской артиллерии и бомбардировкой немецкой авиации, на небольшом судёнышке его вместе с другими ранеными бойцами пытались переправить по Неве к своим. Но, как пишет друг, он лично видел с берега, как один из немецких снарядов попал прямо в их кораблик. Был большой взрыв, никто не выжил…
В «Книге памяти» города Ершова значится, что Иван Лукьянович захоронен в одной из братских могил в Ленинградской области, хотя в действительности ему стала вечной могилой река Нева…