Нельзя врать детям. Но матери не умеют быть честными с детьми. Они им врут без конца и края. Заставляют есть творог, называя его мороженым. Моя мать — патологическая лгунья. Ее травма — деревенское происхождение — заставляет ее стыдиться себя.
Моя мама не видит того, чего она добилась в жизни. Она прошла путь, который достоин восхищения. Родилась в глухой деревне — не в городе, не в посёлке, а в настоящей глуши, где дороги разбиты, а перспективы отсутствуют. В 15 лет она уехала. Одна. Без связей, без денег, без поддержки. Сейчас ей 61 год. Все эти годы она живёт в городе. Она шла по головам, выбивалась, строила, достигала. Она очень сильный человек. Я поражаюсь её силе и её стойкости. Она очень умна. Несмотря на то, что её образование начиналось в деревенской школе, она добилась в жизни того, что многим городским и не снилось.
Но она сама этого не видит. Она застряла на том, что родилась в деревне. Этот стыд — корень её лжи.
Ей стыдно. Стыдно за своё происхождение, за свою деревню, за то, откуда она родом. И этот стыд заставляет её врать. Она рассказывает о себе не то, что есть. Она приукрашивает, придумывает, искажает. Не потому, что она плохая. А потому, что её травма не даёт ей увидеть правду: она — герой. Она — победитель. Она — та, кем можно и нужно гордиться.
Но она не видит.
И точно так же врал Бобик. Та же травма. Тот же стыд. Тот же механизм — выдавать себя не за того, кто ты есть. Разница только в том, что Бобик действительно тот, кем ему не стоит гордиться. А моя мама — наоборот. Но психологически это одно и то же.
Трагедия моей жизни в том, что мама врала не только о себе. Она врала об отце. Она говорила, что он — алкоголик. Что он пьёт, что он разрушает семью, что он опасен. Я росла с этим знанием. Я верила.
Но я никогда не видела его пьяным. Ни разу.
Мой отец до пятидесяти лет об алкоголе отзывался крайне негативно. Он осуждал пьянство, избегал его, не приветствовал. Он выпивал только по большим праздникам либо в кругу очень близких друзей. За всё моё детство было не больше пяти ситуаций, где алкоголь вообще появлялся в поле зрения. И ни одной — где отец был бы пьян.
Но мама раздувала эти редкие эпизоды до катастрофических масштабов. Она называла отца алкоголиком. Она внушала мне, что он — проблема. Она заставляла меня видеть его иначе, чем видела я.
И с этим знанием я жила. С этим знанием — что мой отец плохой, хотя я вижу его хорошим — я не могла соединить реальность. Это разрывало меня. И сделало меня зависимой от подтверждения. Мне постоянно требовалось, чтобы кто-то сказал: «Ты права. То, что ты видишь, — правда. А то, что тебе говорят, — ложь».
Это и привело меня в лапы Бобика.
Он врал постоянно, привычно, органично. Он был мне привычен. Его ложь не пугала меня — она была знакома. Я знала, что он врёт. Я не верила ему. Но мне нужно было, чтобы кто-то подтвердил мне эту правду. Чтобы кто-то сказал: «Да, Бобик лжёт. Ты не сумасшедшая. Ты видишь правильно».
Я стремилась доказать миру его лживость. Потому что мне самой было невозможно поверить в неё до конца. Без чужого подтверждения я сомневалась. Снова, как в детстве, я жила между двух реальностей: между тем, что вижу, и тем, что слышу.
Эта травма могла привести меня в могилу.
Бобик — очень опасный человек. Не потому, что он убивает. А потому, что он разрушает душу. Он подменяет реальность, обесценивает, манипулирует, заставляет сомневаться в себе. Это медленное убийство. И если бы я не исцелила травму, если бы я продолжала искать подтверждение вовне, если бы не научилась доверять себе — я бы не выбралась.
Родители не понимают, что они делают. Они не понимают, на какие дороги ведут своих детей. Мама не знала, что её ложь об отце приведёт меня к человеку, который будет врать мне в лицо годами. Не знала, что её стыд станет моей ловушкой. Не знала, что её неспособность гордиться собой передастся мне как неспособность верить себе.
Она не знала. Но я знаю.
Я исцелилась. Я выбралась. Я больше не нуждаюсь в подтверждении. Я сама себе правда. Я вижу Бобика насквозь. Я вижу маму насквозь. Я вижу себя.
И я больше не позволю ничьему стыду управлять моей жизнью.
Как это выглядело?
В детстве я жила в двух мирах одновременно. Один я видела своими глазами. В нём отец был нормальным. Он работал, говорил со мной, смеялся, иногда грустил. Он не шатался, не падал, не терял сознания. Он был просто человеком. Со своими слабостями, но без того ужаса, который мне внушали. В моем доме не было пьяного отца никогда. Он не пил пиво вечерами. Он вообще не пил. Но иногда выпивал с друзьями. Непьющему человеку не нужно много алкоголя, чтобы опьянеть. Моему отцу в том числе.
Но маму это пугало. Сильно пугало.
И потому мама создала второй мир, под управлением этих травм: «Боюсь и стыжусь.»
Она говорила, что отец — алкоголик. Что с ним что-то не так. Что я должна видеть его иначе, чем вижу. Её слова расходились с моими глазами. Но она была мамой. А я была ребёнком. И я выбрала верить ей. Как я могла не верить маме? Она умнее. Она лучше знает. Все дети верят родителям.
Это разрывало меня. Потому что ребёнок не может одновременно верить себе и не верить. Ребёнок не может жить в двух мирах, которые отрицают друг друга. И я сломалась. Не громко, не на виду. Тихо, внутри. Я перестала доверять себе. Я не заметила, как это случилось.
Мои глаза казались мне обманщиками. Мои чувства — ненадёжными. Моя реальность — иллюзией.
Глава вторая. Привычка искать подтверждение
С того момента я научилась одному: я не знаю, что правда. Чтобы узнать, нужно спросить у кого-то. Нужно, чтобы кто-то подтвердил. Нужно, чтобы чужой голос сказал: «Да, ты права. То, что ты видишь, — это правда».
Я стала зависимой от этого подтверждения. Не от веществ, не от объектов. А от чужого взгляда, чужого слова, чужой оценки.
В отношениях я искала не любви. Я искала того, кто скажет мне, кто я. Я ждала, что кто-то увидит меня и подтвердит: «Ты хорошая. Ты достойна. Ты имеешь право быть». Не потому что я была слабой. А потому что внутри меня жила дыра, оставленная маминой ложью.
Люди, с которыми я сближалась, не могли дать мне этой правды. У них у самих была своя ложь, свои искажения, свои травмы. Они обещали, что увидят, но не видели. Они говорили, что оценят, но обесценивали. Они клялись, что будут честны, но врали. И я снова оказывалась в том же детском разрыве: между тем, что вижу, и тем, что мне говорят.
Но теперь я была не ребёнок. И однажды я поняла.
Бобик был мне комфортен в своём вранье. Он врёт — я знаю, что он врёт. Я не верю ему, и в этом неверии мне странным образом спокойно. Потому что это было знакомо. Это было похоже на детство: мама говорит одно, я вижу другое. Я не верю маме, но живу с этим. Я не верю Бобику, но остаюсь рядом. Разрыв между реальностью и словами стал моей привычной средой обитания. Я не доверяла себе настолько, что даже не могла окончательно оттолкнуть того, кто врал мне в лицо. Потому что если я оттолкну его — придётся признать, что я всё это время знала правду. А признать это значило бы, что я могла доверять себе с самого начала. Я не была готова. Я не верила себе. И поэтому в моей жизни и в этой истории появился Игорь. Тот, в ком я увидела того, кто мне поверит. Я потратила два года на то, чтобы обьяснить Игорю, кто такой Бобик.
Но Игорь не желал меня слушать. Не желал мне верить. И не желал рвать дружбу с Бобиком. Они вдвоем уничтожали меня. Моя психика посыпалась: с одной стороны — ложь Бобика. С другой — недоверие Игоря заставляло меня чувствовать себя лживой. Я умирала. Человек не может жить в этом. Я не могла. Это был страшный период моей жизни. Я была неадекватна. Я была агрессивна. Я шла в смерть. Я не могла выпутаться. Я дралась. Меня могли убить в этих драках, потому что я выбирала в соперники не женщин, а мужчин. Я постоянно говорила мужу: «Если меня убьют, не плачь. Я не хочу больше жить. Будьте счастливы, потому что умерев, я почувствую себя счастливой.»
Травмы нет. Я исцелила ее. Я вспоминаю это время. Которое больше всего на свете хочу забыть.
Это было очень страшное время для всей моей семьи. Но мы не знали, что делать. Я искала спасения в Игоре. Мне казалось, только он может спасти.
Он не мог. Он был как Бобик. Так же лжив. Я не была способна увидеть это в своей травме, потому что я сама определила ему роль того, кто должен мне поверить. Я выбрала его этим. Но он доказал, что он — тот же Бобик. И я пошла искать его везде, где можно. Я стала писать о лжи Бобика у себя в соц.сетях, нашим общим знакомым. Я выглядела сумасшедшей. Но я и была сумасшедшей.
Бобик держался не на любви. Он держался на моём недоверии к себе. И когда я исцелила травму — он исчез. Не потому, что я его выгнала. А потому, что почва, на которой он стоял, перестала существовать.
Глава третья. Прозрение
Я поняла, что не ищу правду. Я ищу человека, который подтвердит мне то, что я и так знаю. Но если я знаю — зачем мне подтверждение? Почему я не могу просто поверить себе?
Потому что мама научила меня не верить. Она сказала: «То, что ты видишь, — неправда. То, что я говорю, — правда». И я приняла это как закон. И жила по нему годами. Спрашивала, сомневалась, ждала, надеялась.
А потом мне сказали: ищи свою зависимость от подтверждения своей правоты в алкоголизме своего отца.
Я посмотрела на отца. Трезвыми глазами. Взрослыми. Я увидела человека. Я увидела правду. Свою правду. Ту, которую всегда знала, но боялась признать.
Это был взрыв. Я всю жизнь думала, что мой отец — алкоголик. А он даже в праздники оставался трезвым.
Глава четвёртая. Исцеление
Исцеление случилось. Я перестала искать подтверждение. Я перестала ждать, что кто-то скажет мне, кто я и где правда. Я начала доверять своим глазам, своим чувствам, своему опыту.
Теперь, когда я вижу что-то — я знаю, что это правда. Мне не нужно, чтобы кто-то это подтвердил. Мне не нужно, чтобы кто-то оценил мою правоту. Мне не нужно, чтобы кто-то сказал: «Ты права».
Я и есть правда. Не потому, что я никогда не ошибаюсь. А потому, что я принимаю ответственность за своё восприятие. Я не перекладываю её на других. Я не жду, что кто-то за меня решит, что реально, а что нет. Я решаю сама.
Глава пятая. Моя правда — моя сила
Теперь я пишу этот блог. Не для того, чтобы кто-то подтвердил мою правоту. Не для того, чтобы получить оценки или одобрение. Я пишу, потому что это моя правда. И она существует независимо от того, согласен с ней кто-то или нет.
Я — Госпожа. Я опираюсь на себя. Я строю свою реальность. Я вижу людей насквозь не потому, что кто-то научил меня этому. А потому, что я перестала бояться своей правоты. Я перестала ждать, что кто-то её подтвердит. Я просто смотрю и вижу.
Это и есть исцеление. Не отсутствие боли. А способность видеть реальность без посредников. Без чужих голосов, которые говорят тебе, кто ты.
Я знаю, кто я. Мне не нужны зрители. Мне не нужны судьи. Мне не нужны те, кто скажет, права я или нет.
Я — сама себе правда.
Ты тоже ищешь того, кто подтвердит твою реальность? Тоже ждёшь, что кто-то скажет: «Ты прав, ты хорош, ты достоин»? Тоже сомневаешься в себе, потому что когда-то кто-то сказал тебе, что твои глаза врут?
Остановись. Посмотри на себя. Твои глаза не врут. Твои чувства не врут. Твоя реальность существует. Ты не нуждаешься в том, чтобы кто-то её подтвердил.
Ты можешь верить себе. Ты имеешь на это право.
Я исцелилась. Не сразу. Не легко. Но исцелилась.
И ты сможешь. Как только перестанешь ждать разрешения извне. Как только примешь, что твоя правда — это твоя правда. И ей не нужен судья.
Я — Госпожа. Я верю себе. И ты можешь.
🍩 Поддержать Королевство: https://dzen.ru/madams_memoirs?donate=true
#Травма #Мать #Правда #Доверие #Госпожа #Исцеление
