— Погляди, какие люди! — Вадим хлопнул соседа по плечу так сильно, что у того кепка съехала на лоб. — Анатолий, ты ли это? Салют!
Анатолий переступил с ноги на ногу, торопливо вытирая усы ладонью от сладкой ваты. — Здорово, Вадим. Да вот, с внуком вышли на городскую площадь. Народу нынче тьма, праздник ведь. А ты всё хорошеешь, смотрю.
— А то! — Вадим выставил вперёд ногу в новом, вызывающе белом кроссовке, купленном в рассрочку на прошлой неделе. — Крутимся, Толя, работаем. На месте не сидим. Вот, супругу вывел прогуляться, показать ей, как люди живут. Ленка, ну чего ты там встала сзади? Поздоровайся с человеком.
Я сделала шаг вперёд, поправляя ремешок старой кожаной сумки. Музыка из огромных динамиков на металлических столбах била прямо в темя, пахло попкорном и дешёвым фритюром. Мимо пробегали дети с липкими пальцами, толкали меня, но я почти не замечала этого. Измотала длинная смена в аптеке, спина гудела.
— Здравствуйте, Анатолий, — сказала я тихо, стараясь улыбнуться вежливо.
Вадим тут же перехватил мой новый белый складной зонт, который я только вчера забрала из пункта выдачи заказов. Я купила его сама, на маленькую квартальную премию, выбрав самый простой, механический. Он крутил его в руках, словно трость, демонстрируя окружающим чистую ткань. — Она у меня скромница, Толян. Всё по своим рецептурным отделам сидит, таблетки пересчитывает. Настоящая домашняя женщина.
Анатолий понимающе хмыкнул, осторожно уводя внука за руку в сторону надувных батутов. — Ну, бывай, Вадим. Дела, надо малого на карусель вести.
Вадим дождался, пока сосед скроется в толпе у торговых палаток, и его широкая, напоказ выставленная улыбка моментально исчезла. Он обернулся ко мне, лицо его потемнело. — Ты чего кислая стоишь, как лимон забытый? Перед людьми меня позоришь. Трудно лицо попроще сделать?
— Я не кислая, Вадим, — я протянула ладонь, пытаясь забрать свой зонтик из его пальцев. — Просто голова раскалывается от этой музыки. Отдай вещь, сломаешь ведь. Спицы там тонкие.
— Сломаешь? — он прищурился, крепче сжимая пластмассовую ручку зонта. — Ты мне указывать вздумала на людях? Кто этот зонт вообще оплатил, напомнить тебе? За чей счёт банкет, Лен?
— Я сама его оплатила, — мой голос прозвучал слишком глухо, я посмотрела на трещину в асфальте под его кроссовком. — Это мои деньги. Семьсот рублей всего. С премиальных.
— Твои деньги? — Вадим повысил голос так, что проходящая мимо пара с коляской испуганно обернулась. — А карточка, с которой ты платила, чья была? Моего банка приложение у тебя стоит! Значит, бюджет общий. А ты швыряешься рублями направо и налево, даже не спросив у мужа разрешения. Совсем страх потеряла от своей независимости аптечной?
— Вадим, верни карточку, — я выдохнула это, чувствуя, как внутри натягивается тонкая, горячая струна. — Полгода уже прошло, как ты её забрал. Мне в рассрочку за сапоги платить надо, а я у тебя на каждую пачку прокладок выпрашиваю. Мне сорок четыре года, Вадим. Это ненормально.
— Ах, ненормально? — он резко шагнул ко мне, обдав запахом мятной жвачки и дорогого парфюма, взятого в кредит. — Ты без меня эти деньги за три дня спустишь на кошачий корм и свои склянки! Я дом держу, я за машину плачу! А ты кто такая без меня? Никто!
Мы как раз проходили мимо большого городского фонтана. Тяжёлые струи воды с грохотом падали в бетонную чашу, обдавая прохожих мелкой холодной пылью. Солнце отражалось в грязных лужах на плитке.
— Отдай карту, Вадим, — повторила я, глядя ему прямо в глаза. — Или я завтра пойду в банк и напишу заявление об утере. Хватит.
Его лицо перекосило от ярости. Он не выносил, когда его авторитет ставили под сомнение, особенно здесь, где вокруг гуляли сотни горожан. Вадим резко вырвал у меня из рук пластиковый пакет, где лежали мои рабочие журналы, аптечный халат и кошелёк с мелочью.
— Ах, заявление она напишет! — заорал он на всю площадь.
Одним широким, театральным движением Вадим швырнул пакет вместе с моим белым зонтом прямо в бурлящую чашу фонтана. Пакет шлёпнулся в воду, мгновенно намок и пошёл на дно у самой дальней форсунки, а зонт всплыл, раскинув белые лепестки ткани среди грязной пены.
— Иди и лови теперь, — выплюнул Вадим, наклоняясь к моему лицу. — Никчёмная попрошайка! Без меня ты с голоду сдохнешь под своим прилавком! Поняла?
Вокруг замерли люди. Какая-то пожилая женщина ахнула, прижав руку к губам. Молодой парень в наушниках остановился, уставившись на плавающий в воде зонт. Вадим стоял, тяжело дыша, гордо расправив плечи, ожидая, что я сейчас заплачу, полезу в воду или стану умолять его достать сумку. Он был уверен в своей силе. Он всегда так побеждал.
Я посмотрела на плавающий белый купол. Потом на его начищенные кроссовки. Внутри меня не было ни слёз, ни крика. Только огромная, вековая усталость, похожая на пыльный чердак. Я знала, что так будет. Я давно знала.
— Хорошо, — сказала я очень тихо.
Развернулась и пошла прочь через толпу, не оборачиваясь. Вадим что-то кричал мне в спину, его голос тонул в грохоте фонтана и весёлом марше из динамиков, но я больше не слушала. Каблуки туфель привычно стучали по плитке. Праздник продолжался без меня.
Карточный долг
— Девушка, мне бы от сердца чего-нибудь. Подешевле только, дочка, — старушка в выцветшем платке протянула мне три смятые сторублёвые купюры.
Я пересчитала монеты на монетнице. Руки слегка подрагивали, но я держала себя в узде. — Возьмите вот этот отечественный аналог, бабушка. Сорок два рубля всего. По составу то же самое, что импортный, не переплачивайте.
— Спасибо тебе, милая, дай бог здоровья, — запричитала женщина, забирая блистер.
Покупатели шли сплошным потоком. В нашей аптеке на окраине города всегда было людно, особенно в начале месяца, когда давали пенсии. Я стояла за стеклянной витриной, автоматически выдавая чеки, упаковывая ампулы и мази. Белый халат, который мне пришлось одолжить у сменщицы взамен утопленного, слегка жал в плечах.
Мой телефон, лежавший на полке под кассой, вибрировал без остановки. На экране то и дело загоралось имя мужа. Двадцать три пропущенных звонка за утро. Пять сообщений. Я не открывала их. Зачем? Я знала каждую фразу наизусть ещё до того, как он её придумывал.
Полгода назад я сама совершила эту глупость. Пришла домой после тяжёлой двенадцатичасовой смены, села в прихожей на пуфик и просто не смогла расшнуровать ботинки. Вадим тогда крутился рядом, сияющий, только что провернувший какую-то мелкую сделку с подержанными машинами. Он забрал мою сумку, вытащил пластиковую карту и сказал ласково, но с нажимом:
— Ленок, давай я сам всем займусь. Ну куда тебе ещё за коммуналку следить, за кредиты эти? Я мужчина, я всё распределю правильно. Ты у меня устаёшь, как собака.
Я тогда только махнула рукой. — Забирай, Вадим. Сил нет никаких. Только на продукты оставляй.
Он тогда обнял меня за плечи, поцеловал в макушку и произнёс фразу, которая тогда показалась мне верхом заботы: — Если мы начнём делить каждую копейку, это будет не семья, а бухгалтерия какая-то. Мы же единое целое, глупая.
И бухгалтерия началась. Только односторонняя. Уже через месяц выяснилось, что мои сорок пять тысяч рублей полностью уходят на погашение его автокредита за подержанный японский внедорожник, на котором он возил своих важных клиентов. А когда мне требовались деньги на элементарные вещи — к примеру, на замену развалившейся пломбы — мне приходилось выдерживать целый допрос.
— Лен, ну какая платная клиника? — искренне возмущался Вадим, сидя на нашей просторной кухне и листая приложение в телефоне. — Иди по полису, бесплатно сделают. Нам сейчас каждую копейку держать надо, я на следующей неделе крупного инвестора встречаю, надо в ресторан его вести, марку держать. Ты же хочешь, чтобы твой муж рос?
Я молчала. Шла в районную поликлинику, сидела три часа в очереди, получала цементную пломбу, которая вылетала через два месяца. И снова слушала про общие цели.
Вадим панически боялся бедности. Я знала его историю. Его отец, дядя Коля, пропил всё, что можно, вынес из дома даже старые алюминиевые ложки, а мать Вадима донашивала чужие пальто с барского плеча соседей. Вадим вырос в этом вечном, липком стыде. И теперь, добравшись до тридцати пяти тысяч рублей комиссионных с продаж, он изо всех сил изображал из себя хозяина жизни. Ему было жизненно важно, чтобы всё вокруг выглядело дорого, солидно, богато. Даже если ради этого его жена должна была ходить в заштопанных колготках.
— Лена, к тебе там пришли, — Лариса, моя коллега по залу, кивнула в сторону стеклянных дверей.
Я подняла голову. У входа стоял Вадим. Без машины — видимо, оставил за углом, чтобы не платить за парковку. В руке он держал тот самый белый зонт. Ткань на куполе пошла серыми разводами от фонтанной воды, одна спица криво торчала в сторону. Он выглядел смущённым, но пытался держать марку.
— Лен, ну ты чего как маленькая? — Вадим подошёл к кассе, оглядываясь на редких покупателей. — Ну психанул я вчера, с кем не бывает? Ты же знаешь, у меня сделка горит, нервы на пределе. На вот, зонтик твой я достал, дворник помог за сотку.
Я посмотрела на поломанную спицу. — Оставь себе, Вадим.
— Да ладно тебе дуться, — он попытался просунуть руку в окошко кассы, но я отстранилась. — Пошутили и хватит. Домой вечером придешь? Я пиццу закажу, посидим. Квартира-то твоя, от бабки осталась, мне там без тебя неуютно как-то. Стены давят.
— Квартира моя, — подтвердила я, глядя на его ухоженные ногти. — А прописан ты там только из-за моей жалости, Вадим. Потому что твоя мать свою долю сестре отписала. Помнишь?
Его глаза мгновенно сузились, лицо побледнело. — Ты мне этим всю жизнь тыкать будешь? Да если бы не мои связи, твоя хрущёвка давно бы в утиль ушла по реновации за копейки! Я для нас стараюсь! Короче, Лен, не дури. Скинь мне код из смс, мне нужно со счёта перебросить сотку. Срочно. Налог за машину надо закрыть, иначе приставы арест наложат, а у меня завтра показ объекта важным людям.
— Кода не будет, Вадим, — сказала я, переводя взгляд на вошедшего мужчину с рецептом. — И денег на твоём счету больше нет. Я утром зашла в банк перед сменой. Закрыла досрочно тот вклад, куда моя зарплата капала, и перевела всё на новый счёт. К которому у тебя доступа нет. И карту свою я заблокировала.
Вадим замер, словно его обухом ударили. Он открыл рот, но не нашёл, что сказать. Его холёное, уверенное лицо на секунду стало лицом того самого маленького, испуганного мальчика из нищего барака, у которого отбирают последнюю игрушку.
— Ты… ты чего натворила? — прошипел он, вцепившись пальцами в деревянный прилавок. — Ты соображаешь вообще? Да меня же распнут завтра на работе! Ты мне всю карьеру ломаешь из-за какого-то паршивого зонтика!
— Мужчина, вы будете лекарство брать? — я повернулась к покупателю, полностью игнорируя Вадима. — У вас тут антибиотик прописан, сейчас проверю наличие на складе.
Взгляд со стороны
— Ты иди, Лена, перекури, я подменю, — Лариса мягко подтолкнула меня плечом, заменяя у кассового аппарата. — Народу поменьше стало, обеденный перерыв начался. Иди, попей водички.
Я кивнула, на негнущихся ногах прошла в подсобку. Там пахло спиртом, сухими травами и старой бумагой от коробок с каплями. Села на колченогий табурет у окна, уставившись на серый кирпичный забор соседнего склада. Силы ушли все до капли. Внутри было пусто и как-то зябко, словно в нетопленой бане.
Дверь тихо скрипнула. Лариса вошла, неся в руках две фаянсовые кружки с дешёвым пакетированным чаем. Она поставила одну передо мной, сама примостилась на край стола, шурша обёрткой от сушек.
— Слышала я вчера ваш концерт у фонтана, — Лариса опустила глаза, разламывая сушку пополам. — Я как раз из магазина шла, мимо проходила. Знатный был скандал. Вадим твой прямо соловьем заливался.
Я промолчала, коснувшись пальцами тёплой керамики. Мне было стыдно. Перед коллегами, перед городом, перед самой собой. Сорок четыре года — и стоять посреди площади, пока на тебя орут, как на нашкодившую девчонку.
— Знаешь, Лен, — Лариса вздохнула, глядя в окно на кружащуюся ворону. — У меня ведь первый муж, покойный Витька, точно такой же был. Всё из себя барина строил. На людях — рубаха-парень, всем коньяк покупает, последнюю рубаху готов отдать, хозяин жизни, прости господи. А дома мы на крупе сидели неделями. Я сыну обувь зимнюю в рассрочку брала, стыдилась изношенных задников. А Витька ходил в кожаной куртке, руки в карманах, и всё рассуждал, какие вокруг все нищие да бестолковые.
— И что? — спросила я, подняв голову. Голос прозвучал хрипло.
— А то, — Лариса повернулась ко мне, и её обычно весёлое, разбитное лицо стало удивительно серьёзным. — Молчала я долго. Всё думала — ну, мужчина ведь, характер такой, самолюбие. Надо поддержать, надо перетерпеть, семья ведь. А потом в один день посмотрела в зеркало в прихожей и поняла: мне сорок лет, у меня зубы крошатся от дешёвой еды, а он мне рассказывает, что я никчёмная и без него пропаду. В тот же вечер собрала его чемоданчик, выставила на лестничную клетку и замок сменила. И знаешь что?
Я ждала, не шевелясь.
— На копеечную зарплату медсестры мы с малым стали сытнее есть, чем с его барскими замашками, — тихо сказала Лариса, коснувшись моей руки своей сухой, шершавой ладонью. — Покой пришёл, Ленка. Понимаешь? Самый обычный, человеческий покой. Когда ты ложишься спать и не думаешь, какую завтра сумму у тебя с карточки спишут за его очередные прожекты. Не позволяй ему себя жрать. Ты у себя одна осталась.
Она поднялась, поправила халат и вышла обратно в зал, оставив меня одну. Чай в кружке медленно остывал, покрываясь тонкой плёнкой.
Я вытащила из кармана телефон. Заблокировала номер Вадима окончательно, без жалости. Потом зашла в мобильное приложение банка. Перевела оставшиеся на общем счете тридцать две тысячи рублей — мои честно заработанные деньги за прошлый месяц, которые он ещё не успел потратить — на отдельный, закрытый счёт. Туда же переоформила все регулярные платежи по квартире.
В этот момент я чётко поняла одну вещь. Дело было не в деньгах. И даже не в том дурацком белом зонтике, который сейчас валялся на полу в прихожей нашей квартиры со сломанной спицей. Дело было в том, что я полгода жила с завязанными глазами, добровольно отдав ключи от своей жизни человеку, который использовал меня как подставку для своего фальшивого величия.
Вечером после смены я не поехала домой. Созвонилась со своей троюродной сестрой Натальей, которая сдавала небольшую комнату в коммуналке на другом конце города. — Наташ, пустишь на недельку? Пожить надо.
— Да господи, Ленка, приезжай конечно, — удивилась сестра. — А Вадим как же?
— Вадим занят, — ответила я, застегивая пальто. — У него дела.
Ловушка у кассы
На следующее утро дождь лил стеной. Город словно накрыло грязным, мокрым одеялом. Я шла к аптеке, прикрываясь тем самым белым зонтом. Я всё-таки выпрямила сломанную спицу плоскогубцами, как смогла. Ткань в серо-жёлтых разводах хлопала от ветра, но от воды защищала. Теперь этот зонт казался мне чем-то вроде боевого трофея. Не красивый, не новый, но мой.
Уже у самого входа в аптеку меня подкараулил Антон — коллега Вадима по агентству недвижимости. Он стоял под навесом, подняв воротник куртки, нервно курил, бросая окурки прямо в лужу.
— Елена! Ну наконец-то! — он бросился ко мне, чуть не сбив с ног. — У вас телефон выключен! Там Вадим… Короче, беда, Лен. Нужна твоя помощь. Срочно.
— Что случилось, Антон? — я остановилась, убирая мокрый зонт.
— Да ловушка полная! — парень активно жестикулировал, брызгая слюной от волнения. — Вадим вчера вечером затащил в офис крутых клиентов из области. Семья, коммерческую недвижимость берут под торговый центр. Сделка века, понимаешь? Вадим перед ними полдня соловьем заливался — мол, я тут всё решаю, у меня всё схвачено, солидная фирма. Повёл их в престижный ресторан «Европа» закреплять договор, там шеф-повар из столицы, счета космические. Решил шикануть напоказ, показать уровень.
Я слушала молча, чувствуя, как внутри разливается холодное, спокойное равнодушие.
— Ну и? — спросила я, глядя на его прыгающий кадык.
— Да что «ну и»! — Антон схватился за голову. — Приносят счёт в конце ужина. Там сумма — тридцать восемь тысяч рублей. Вадим с барского плеча кидает на поднос свою карту — ту самую, общую вашу. А терминал выдает: «Недостаточно средств». Он вторую — то же самое. Клиенты смотрят, улыбаются так нехорошо, понимаешь? Начальник наш, Михалыч, тоже там был, у него глаза на лоб полезли. Вадим давай орать, что это сбой в банке, блокировка системы, сейчас всё решит.
— И как, решил? — я слегка приподняла бровь.
— Да в том и дело, что нет! — Антон чуть не плакал. — Он попытался через телефон перевести со своего накопительного, а там пусто! Ты же всё выгребла утром! В итоге Михалычу пришлось за него свои деньги вносить перед клиентами. Позор дикий! Вадима прямо там, в ресторане, шеф отстранил от сделки. А сегодня утром выяснилось, что из-за этих его блокировок и долгов по автокредиту банк выставил требование о полном погашении остатка. Машину его прямо сейчас у офиса эвакуатор забирает на штрафстоянку за долги! Он там заперся внутри салона, орёт, никого не пускает, требует, чтобы ты приехала и привезла деньги с нового счёта! Там нужно-то всего сто пятьдесят тысяч, чтобы арест сняли! Лен, ну спасай, ну муж же всё-таки! Его же с треском уволят сегодня, во всех базах заблокируют!
Я посмотрела на свои старые туфли, на которых от сырости начала отходить подошва. Вспомнила, как просила у него три тысячи на лечение зуба. Вспомнила его слова: «Иди по полису, никчёмная попрошайка».
— Передай ему, Антон, — сказала я очень тихо, глядя парню прямо в перепуганные глаза, — что в банке действительно произошёл сбой. В моей голове произошёл сбой, который длился слишком много лет. А сейчас система пришла в норму.
— Ты… ты не поедешь? — Антон отшатнулся, словно я его ударила. — Да он же там пропадёт! Он же… он же без машины и работы никто! Его же раздавят!
— Это его дела, — я повернулась к двери аптеки. — У меня смена начинается. Покупатели ждут.
Вадим появился через час. Прямо в разгар рабочего дня. Он ворвался в зал аптеки — растрёпанный, без куртки, в мокрой насквозь рубашке. Дорогой галстук съехал набок, глаза были дикими, налитыми кровью. Клиенты у витрины испуганно шарахнулись в стороны.
— Елена! — закричал он, ударив кулаком по стеклу моей кассы так, что ампулы на полках звякнули. — Ты что творишь, тварь?! Ты меня уничтожить решила?! Из-за твоей блажи у меня машину забрали! Сделку забрали! Михалыч мне сказал заявление по собственному писать! Ты понимаешь, что ты со мной сделала?!
Я медленно поднялась со своего стула. Спокойно посмотрела на него через стекло. Охранник нашей аптеки, пожилой Михалыч, робко сделал шаг вперёд, держа руку на старой кобуре, но я махнула ему — не надо.
— Я ничего с тобой не делала, Вадим, — сказала я, и мой голос прозвучал удивительно твёрдо в наступившей тишине зала. — Ты сам всё сделал. Когда швырял мои вещи в воду. Когда врал чужим людям про свое богатство за мой счёт.
— Да я для нас старался! — Вадим сорвался на визг, на его губах выступила белая пена. — Я хотел, чтобы мы людьми выглядели! Чтобы меня уважали! Да ты без меня копейки ржавой не стоишь! Сними блокировку со счёта, слышишь?! Переведи деньги Антону, он ждёт в машине! Живо! Или я тут всё разнесу!
Он замахнулся, готовый разбить стеклянную витрину. В зале кто-то из женщин вскрикнул. Я посмотрела на него — близко, прямо в его искажённое яростью и паникой лицо. И в этот момент вся моя прошлая жизнь, все эти долгие годы терпения, выпрашивания собственных денег и глупых оправданий перед самой собой просто растаяли. Мне больше не было страшно. И жалко его тоже не было.
— Нет, Вадим, — произнесла я чётко, раздельно, вбивая каждое слово, как гвоздь. — Денег ты больше не получишь. Ни рубля. Пиши заявление по собственному, ищи новую работу, ходи пешком. Мне всё равно. А из моей квартиры чтобы к вечеру твоих вещей не было. Замки я уже сменила через мастера.
Вадим замер с поднятой рукой. Его рот открылся, но ни одного звука не вылетело. Он смотрел на меня и не узнавал. Перед ним стояла не та удобная, усталая Ленка, которую можно было прикрикнуть или подкупить дешёвой пиццей. Перед ним стояла чужая, холодная женщина, которой он больше не мог управлять.
Его рука медленно опустилась. Он обвёл диким взглядом притихший зал аптеки, прижавшихся к стенам покупателей, Ларису, которая смотрела на него с холодной усмешкой, и пятящегося охранника. Спесь слетела с него окончательно. Вадим как-то сразу обмяк, плечи его опустились, дорогая рубашка облепила худое тело.
Он ничего больше не сказал. Повернулся и побрёл к выходу, тяжело шаркая мокрыми кроссовками по кафельному полу. Дверь за ним закрылась с тихим, вежливым стуком.
В зале повисла глубокая тишина. Лишь мерно гудел холодильник для хранения вакцин за моей спиной. Мужчина у первой витрины кашлянул, протягивая рецепт. — Девушка, мне бы… валидол. И пластырь.
— Да, конечно, — я улыбнулась ему, открывая ящик. — Сейчас всё сделаем. Подождите секунду.
Новый воздух
Наталья встретила меня у порога своей коммуналки, когда часы показывали уже девятый час вечера. В коридоре пахло старыми книгами и яблочным пирогом, который сестра успела испечь к моему приходу.
— Ну как ты, Ленка? — она отобрала у меня мокрый белый зонт, вешая его на вешалку у двери. — По телевизору передавали, на площади опять форсунки у фонтана забились грязью, чистить будут. Ну и погода нынче.
— Нормальная погода, Наташ, — я разулась, с наслаждением ступая босыми ногами на старый, но чистый паркет. — Бывает хуже.
Мой телефон лежал в кармане пальто. За весь вечер — ни одного звонка. Вадим не пытался писать через знакомых или прорываться через заблокированные номера. Видимо, был слишком занят разборками с автокредитом и бывшим начальством. Или просто понял, наконец, что кричать больше не на кого. Эхо его голоса в моей голове утихло окончательно, оставив после себя удивительную, непривычную чистоту.
Я прошла в выделенную мне маленькую комнатку. Здесь стояла старая железная кровать с панцирной сеткой, накрытая лоскутным одеялом, узкий платяной шкаф и деревянный стол у окна. На столе Наталья уже поставила для меня небольшую стеклянную вазочку с веткой сухой лаванды.
Я подошла к окну, открыла створку. В комнату ворвался свежий, пахнущий дождём и мокрой листвой ночной воздух. Город внизу светился редкими желтыми огнями фонарей, шумели редкие машины, смывая остатки дневной суеты в водосточные решётки.
Я вытащила из сумки свой кошелек. Открыла его. Там лежала моя новая банковская карта — чистая, глянцевая, с моим именем на латинице. На ней было тридцать две тысячи рублей. Немного по нынешним меркам. Очень немного. Хватит на оплату комнаты Наталье, на скромные продукты и на покупку новых, хороших зимних сапог без всяких рассрочек и унизительных просьб.
Сзади тихо подошла сестра, положила руку мне на плечо. — Лен, чай нести? Или поспишь сначала? Лицо у тебя какое-то… странное. Словно ты из тюрьмы вышла.
— Наверное, вышла, Наташ, — я повернулась к ней, чувствуя, как губы сами собой складываются в спокойную, лёгкую улыбку. — Неси чай. Посидим.
Я присела на край кровати, глядя на свои руки. На них больше не было того нервного, привычного дрожания, которое преследовало меня последние полгода. Пальцы лежали на коленях спокойно и уверенно.
Я не знала, что будет дальше. Как мы будем делить хрущёвку, если Вадим решит судиться, где я буду жить через месяц, когда придётся съезжать от сестры, и как перенесу грядущие осенние холода на ногах в аптеке. Наверное, будет трудно. Суды, бумажки, разговоры через адвокатов. Жизнь не обещала стать идеальной или лёгкой прямо завтра утром.
