В прошлые выходные я проснулась смертельно уставшей. Как будто я была в долгом непрерывном загуле, за исключением того, что я легла спать в 10 вечера, и единственным изменяющим сознание веществом, попавшим в моё сознание, была музыка. Вместо моих обычных глупых субботних занятий мне пришлось отдыхать.
Поскольку я не могла потратить впустую первый солнечный день за несколько недель, я собрала собак и поехала к тихому местечку на реке неподалёку. Вместо того чтобы идти по пляжу, как обычно, я позволила своему телу тяжело рухнуть на землю. Это была только я и журчащая река. Птицы щебетали, пока солнце рисовало любовные письма на моей коже. Собаки копали, бегали, грызли и плавали (и стряхивали свои мокрые тела прямо на меня).
Это было хорошо. Я не взяла с собой книгу, телефон остался в кармане. Я просто лежала. Я лежала полчаса, пока не поняла, как редко я это делаю, несмотря на то, как хорошо это ощущается. Как редко мы все это делаем и как мы проводили большую часть нашего времени именно так ещё всего несколько сотен лет назад.
Я также поняла, что я устала не от того, что я сделала.
Я устала от современной жизни.
В течение нескольких недель я глубоко погружалась в кроличью нору того, как именно современная жизнь отличается от того образа жизни, который был естественен для нас в процессе эволюции. Картина, которая возникла, была хуже, чем я ожидала, но также странным образом подтверждала мои догадки.
Так многие из нас чувствуют себя постоянно уставшими, раздражительными или психически хрупкими. Мы пытаемся исправить это заботой о себе, гигиеной сна, добавками, терапией. Но если мы не устраним корень, мы вытираем лужицу бумажным полотенцем в затопленной комнате.
Мы живём так, что наша биология активно протестует.
Доказательств становится всё больше.
И это выходит далеко за рамки смартфона.
Мы спим на двадцать-тридцать процентов меньше
Сейчас мы спим в среднем 6-7 часов, что примерно на 20-30 процентов меньше, чем раньше. До появления электрической лампочки в 1879 году мы ложились и вставали с естественным ритмом солнца. Когда исследователи поместили современных людей в 14 часов темноты — имитируя доиндустриальные зимние ночи, — испытуемые спали по 11 часов в первые несколько ночей и потратили почти четыре недели, чтобы стабилизироваться на примерно 8,9 часах. Многие из нас несут такой накопленный долг сна, что для его погашения нужны недели. Все мы знаем это явление из отпуска, когда на первой неделе вы чувствуете себя более истощённым: организм осознаёт, что наконец пришло время наверстать упущенный отдых.
Сжатие сна приводит к более высокому уровню сердечных заболеваний, диабета, ожирения, депрессии, когнитивного снижения, ослабления иммунитета и ранней смерти — иными словами, почти под каждой современной эпидемией, которую мы пытаемся решить, лежит долг сна.
Мы работаем больше (и редко отключаемся)
Чарльз Дарвин работал около четырёх часов в день, разбитых на три полуторачасовых сессии, с прогулками, дневным сном и временем с семьёй между ними. По такому графику он написал 19 книг, включая «Происхождение видов». Он не был исключением. Диккенс, Пуанкаре и Томас Манн придерживались аналогичного распорядка.
Исследования показывают, что охотники-собиратели тратили всего около 15-20 часов в неделю на добычу пищи. Если включить обработку пищи и работу по дому, взрослые охотники-собиратели тратили в среднем 30-40 часов в неделю на все виды деятельности вместе взятые. По цифрам это похоже на нашу современную рабочую неделю, но радикально отличается по характеру: прерывисто, на свежем воздухе, самостоятельно, со встроенным отдыхом.
Теперь у нас 40-часовая рабочая неделя, которая с учётом дороги на работу и дополнительных часов приближается к 50-55 реальным часам, посвящённым работе. Это до домашних дел. Но настоящий сдвиг не только в количестве — это в характере. Охотники-собиратели работали всплесками с долгими периодами ничегонеделания. Мы работаем непрерывной прямой линией. Затем смартфон полностью разрушил границу между работой и досугом, что было усилено ростом удалённой работы после пандемии.
Мы уменьшили наши сообщества
На протяжении большей части человеческой истории мы жили группами от 25 до 50 человек, которые вместе охотились, ели, спали и растили детей, находясь внутри более широкого сообщества примерно из 150 человек. Это знаменитое число Данбара, которое отражает, сколько личных отношений мы можем реально поддерживать. Тогда вы знали каждого в своём племени. Каждый знал вас. Вы редко были незамеченным.
Теперь единицей по умолчанию является домохозяйство из одной семьи — или, всё чаще, жизнь в одиночку. Эта модель жизни в сочетании с ростом интернета породила беспрецедентную эпидемию одиночества. 17% американцев сообщают, что у них вообще нет близких друзей — этот показатель увеличился более чем в пять раз с 1990 года, когда он составлял 3%. Доля людей с десятью или более близкими друзьями сократилась с 33% до 13% за тот же период. Мы перешли от нахождения в сети лиц, которых знали с рождения, к навигации по городам с миллионами жителей, где вполне возможно — более того, обычно — прожить несколько дней без единого значимого взаимодействия.
Проблема не только в том, что нам одиноко. Проблема в том, что нам одиноко так, что наши тела не созданы, чтобы справляться с этим, потому что на протяжении 99% существования нашего вида изоляция не была чувством. Она была смертным приговором. То, к чему мы обращаемся, когда нам одиноко, например, социальные сети, создаёт ложное чувство связи, одновременно ещё больше изолируя нас.
Человеческие связи скудны; эмоции притуплены
Раньше приёмы пищи были социальной архитектурой дня, разделяемой с нашим сообществом. Теперь многие из нас поглощают еду в одиночестве за рабочим столом или перед телевизором, или ТикТоком.
Мы в значительной степени заменили личные разговоры цифровой коммуникацией. Мы пишем текстовые сообщения, электронные письма, возможно, звоним. Ко-регуляции почти нет. Мы сохранили видимость связи, потеряв её воплощённую реальность.
Социальные сети создают иллюзию гиперсвязи, одновременно разрушая нашу способность к эмпатии. Мы пролистываем изображения войны, затем мем, затем рекламу, затем чьего-то ребёнка. Алгоритмы распространяют эмоционально заряженные короткие видео — чем эмоциональнее, тем вируснее — и оставляют нам ежедневно эмоциональный след от жизней сотен незнакомцев. Мозг не предназначен для обработки эмоционального материала в таком объёме, поэтому он делает единственное рациональное действие: он немеет. Исследователи называют это психическим оцепенением — не исчезновением эмпатии, а защитой мозга от ввода, для поглощения которого он никогда не был создан. В итоге мы оказываемся умственно перестимулированными, но эмоционально плоскими.
Города стали новой нормой
В 1800 году только 3% мирового населения жили в городских районах, в то время как большинство жило в сельской местности. К 2008 году этот показатель вырос до более чем 50%. Теперь 84% американцев живут в городах.
Во времена охотников-собирателей на каждые 15 квадратных километров приходился один человек. Теперь такие города среднего размера, как Портленд, вмещают 26 000 человек на 15 квадратных километров. (И это даже не считая более плотных городов, где этот показатель легко увеличивается в десять раз).
Я жила в городах всю свою жизнь — Вене, Мюнхене, Париже, Нью-Йорке, Лос-Анджелесе. Последние несколько месяцев в горах Британской Колумбии не оставили у меня сомнений в том, что лучше ощущается моим телом (и душой). Один день в Ванкувере доказал мне, что при отрегулированном базисе шумовое загрязнение городов невыносимо.
Мы проводим очень мало времени на улице
Американцы проводят около 87% времени в помещении и ещё 6% в транспортных средствах — таким образом, примерно 93% жизни проводится в закрытых помещениях, оставляя только 7% на открытом воздухе. Это около полудня в неделю на улице.
Раньше мы проводили всё время на улице, теперь мы проводим большую часть времени в кондиционированных, искусственно освещённых помещениях, значительную часть перед экранами. Мы устранили почти всю сенсорную вариативность из повседневной жизни. Основной способ, которым тело определяет своё положение в мире, — это сенсорный контраст, и мы почти полностью исключили его. Естественные механизмы, способствующие восстановлению (дневной свет, темнота ночью, время на улице), были почти полностью удалены из повседневной жизни.
Какова цена? Наш образ жизни в помещении снижает вариабельность сердечного ритма, повышает кортизол, задерживает выработку мелатонина, делает сон поверхностным, ухудшает контроль уровня глюкозы и способствует набору веса. Мы чувствуем себя «уставшими, но на взводе» — истощёнными, но неспособными отдохнуть.
Природа ощущается такой целительной, потому что это наш первоначальный дом. Теперь мы можем заниматься лесными купаниями раз в месяц, но это не компенсирует того факта, что раньше мы жили в лесу. В конце концов, мы животные.
Мы исключили скуку и переходы
Раньше скука была неизбежной чертой жизни. У нас были естественные пороговые моменты в течение дня, которые служили паузами для перенастройки нервной системы. Мы работали, затем отдыхали.
Смартфоны полностью устранили промежутки в наших днях. Мы просыпаемся, проверяем телефон, слушаем новости во время завтрака. Мы едем на работу, слушая подкаст, работаем весь день, ужинаем, смотрим Нетфликс, больше времени с телефоном, повторяем.
Сеть пассивного режима (СПР) — область мозга, которая активируется, когда мы не сосредоточены на задаче, — включается во время блуждания ума, мечтаний и созерцания в окно. В пассивном режиме мозг всё ещё использует около 95 процентов энергии, которую он использует во время сосредоточенного мышления. Он не бездействует, он выполняет важную фоновую работу: консолидацию памяти, формирование идентичности, установление творческих связей. Каждый раз, когда мы берём в руки телефон (в среднем ошеломляющие 205 раз в день), мы прерываем СПР до того, как она сможет выполнить свою работу.
Исследования доказывают, что скука способствует творчеству. К сожалению, есть только одно место, где мы позволяем нашему уму блуждать в наши дни: душ.
Мы перестали двигаться так, как созданы, чтобы двигаться
По оценкам, охотники-собиратели проходили от 10 до 16 километров ежедневно как базовый уровень — не для упражнений, а как побочный продукт жизни. Средний американец проходит около 3 километров. Мало кто из нас достигает рекомендуемых 10 000 шагов в день, что всё равно меньше того, что мы эволюционно были приспособлены проходить ежедневно. Вместо прогулок на улице многие из нас выбирают беговую дорожку, что ещё больше удаляет нас от нашей естественной среды обитания.
Упражнения как концепция — это современное изобретение: попытка компенсировать наш малоподвижный образ жизни, встраивая движение между долгими периодами сидения. Ни одному другому виду не требуется отдельная деятельность для поддержания физической формы. Это уже говорит о том, как далеко зашёл дрейф.
Все эти сдвиги по отдельности могут быть не слишком разрушительными для жизни, но в совокупности они создают ощущение непрерывной усталости, казалось бы, без всяких причин. Возможно, это и есть причины. Возможно, нам нужно не больше исцеления, возможно, нам нужно радикально перепроектировать нашу среду, чтобы приблизиться настолько, насколько это возможно, к образу жизни, который питает нашу эволюционную реальность.
В большинстве аспектов удобства современной жизни облегчают нам жизнь. Не в том дело, что современная жизнь труднее. Дело в том, что современная жизнь систематически оторвала нас от того, как мы привыкли чувствовать себя, друг друга и мир.
Я думаю о том утре у реки. Как полчаса на земле устранили то, что я не могла назвать. То, к чему неделя сна не прикоснулась. Как обыденным это показалось бы любому человеку, жившему до нас, — и как необычайным это показалось мне.
Это перевод статьи Джулии Кристины. Оригинальное название: "We're not supposed to live like this".