В октябре 1799 года ледяной ветер пронизывал солдатские шинели на узком выступе над швейцарской пропастью. Внизу глухо ревела горная река, а впереди чернела дыра пробитого ядрами Урзернского туннеля, за которым окопались стрелки Массены. Семидесятилетний фельдмаршал, кутаясь в старый плащ, молча смотрел на эту неприступную каменную ловушку.
Французы уже готовились праздновать гибель русской армии, не подозревая, что старик готовит им совершенно невозможный сюрприз.
Признаться, меня всегда поражала чудовищная предыстория этого ледяного кошмара. Чтобы понять всю глубину союзнического предательства, нам придется отмотать время на два года назад.
В 1797 году российский император Павел Первый решил полностью перестроить армию по чужим прусским лекалам. Этот монарх был педантичным и вспыльчивым поклонником парадной шагистики. Солдаты мучились с пудрой для волос и неудобными буклями. Александр Васильевич Суворов, презиравший слепое следование строевым уставам, молчать не стал.
— Ваше величество, — фельдмаршал язвительно прищурился, глядя прямо на императора. — Пудра не порох, букли не пушки, коса не тесак, и я не немец, а природный русак.
Монарх вспыхнул от гнева и немедленно отправил строптивого полководца в отставку без права ношения военного мундира.
Гениального старика сослали в самое глухое новгородское село Кончанское. Там бывший триумфатор жил невероятно суровым аскетом (что по меркам изнеженного петербургского двора казалось откровенным безумием). Полководец спал на колючем сене и укрывался худым старым плащом. По утрам он бегал босиком по холодной росе.
Местные крестьяне диву давались странностям барина. Непобедимый военачальник сам звонил в колокола на деревенской колокольне, а по праздникам пел густым басом на церковном клиросе.
Однако спокойная деревенская пенсия продлилась недолго. К началу 1799 года Европа оказалась охвачена пламенем кровопролитных войн с республиканской Францией. Старые монархии забились в панике. Их хваленые армии буквально разлетались в прах под дерзкими ударами молодых французских генералов. Австрийский двор проглотил былую гордость и начал на коленях умолять Петербург прислать им единственного спасителя.
— Гонец из самой столицы, Александр Васильевич! — запыхавшийся сельский староста протянул запечатанный казенный пакет.
Суворов сломал сургучную печать и вчитался в торопливые строки рескрипта от шестого февраля.
Павел Первый писал: «Граф Александр Васильевич! Теперь нам не время рассчитываться. Виноватого Бог простит... приезжайте сюда, идите спасать царей».
Старик собрался в дорогу в тот же самый день. Весной и летом того же года развернулся знаменитый Итальянский поход. Русско-австрийские войска под верховным командованием Суворова молниеносно разгромили ошеломленного противника. Это был абсолютный и безоговорочный триумф русской силы. Французский генерал Жак Макдональд после своего сокрушительного поражения на реке Треббия вспоминал: «Он раздавил меня своим величием».
Вот и судите сами, господа. Казалось бы, спасенные союзники должны носить русского победителя на руках. Но как только суворовские штыки начали стремительно очищать Италию от противника, венский штаб до смерти испугался усиления России на европейской арене. Политические интриги закрутились с невиданной силой (австрийцы всегда умели воевать в кулуарах куда лучше дворцовых паркетов). Завистливые союзники приняли поистине чудовищное решение. Они замыслили бросить русскую армию абсолютно одну в швейцарских горах на верную гибель.
Холодный капкан захлопнулся в начале сентября. Суворову приказали двигаться на соединение с корпусом генерала Римского-Корсакова. Полководец вывел своих уставших людей к швейцарскому городку Таверне. Там австрийские интенданты ранее клялись подготовить ровно тысячу четыреста двадцать девять вьючных мулов для перевозки провианта и тяжелой артиллерии.
— Где обещанные животные, господин интендант? — процедил русский главнокомандующий, побелев от сдерживаемой ярости.
Австрийский чиновник лишь трусливо разводил руками и бормотал жалкие извинения про задержки в пути. Из-за этого откровенного саботажа армия потеряла пять критических дней. Мулы так и не появились на стоянке. Русским солдатам пришлось тащить пушки и тяжелые ящики с сухарями на собственных плечах по крутым горным тропам.
Суворов прекрасно понимал гнилую суть происходящего. В одном из писем он оставил предельно ясную оценку: «Австрийцы всегда на час опаздывают... Эти люди только и умеют, что проигрывать сражения». Позднее он добавил еще более хлесткую фразу о своих напарниках по коалиции. Эта фраза звучала так: «Союзники хуже врагов».
Дальше начался сущий ад на земле — венские штабисты умышленно выдали русскому командованию ложные топографические карты. На красивой плотной бумаге вдоль Люцернского озера значилась широкая и вполне удобная дорога.
Согласитесь, поверить официальному союзному генштабу было вполне логично. Однако в суровой реальности никакой дороги там не существовало. Войска уперлись в сплошные отвесные скалы и оказались наглухо заперты в Мутенской долине без возможности маневра.
Как вспоминал офицер Николай Грязев, положение казалось абсолютно безнадежным. В своем походном дневнике этот непосредственный свидетель эпохи оставил пронзительные строки: «Казалось, сама природа вооружилась против нас...».
Армия голодала (последние остатки сухарей доели еще неделю назад). Люди сотнями замерзали насмерть на пронизывающих ледяных ветрах. В спину им уже дышали превосходящие силы французского командующего Массены.
Записки военного историка Дмитрия Милютина подтверждают весь ужас того многодневного перехода. Лошади срывались в бездонные пропасти, а обмороженные солдаты брели по колено в снегу.
Четырнадцатого сентября авангард подошел к Урзернской дыре. Это был узкий каменный мешок длиной около шестидесяти метров. Сразу за ним висел над ревущей пропастью знаменитый Чертов мост.
Умные и расчетливые французы заранее разрушили часть каменной арки и плотно окопались на противоположном берегу горной реки Ройс. Они методично расстреливали любую цель, появляющуюся в узком проходе из туннеля.
— Братцы, разбирай сарай! — крикнул седой фельдмаршал, указывая шпагой на ветхую деревянную постройку у тропы.
Солдаты с отчаянным рычанием бросились ломать толстые бревна. Под непрерывным шквальным огнем противника они наскоро связывали тяжелые доски тонкими офицерскими шарфами (иного крепежа в горах просто не было). Готовый шаткий настил перебросили через зияющий провал прямо под свистящими свинцовыми пулями. Русские штыки сверкают в густом пороховом дыму. Измученная пехота идет на штурм немыслимой преграды. Храбрые чудо-богатыри опрокинули опешившего врага и навсегда вырвались из каменной западни.
Уж вы мне поверьте, ни одна другая армия мира не смогла бы выжить в тех нечеловеческих условиях. Но они чудом вышли к своим. Преданный, обманутый и брошенный умирать старый полководец не просто спас своих израненных людей. Он умудрился по пути наголову разгромить всех преследователей. Венский штаб просчитался.
Возвращение выживших героев в Россию весной 1800 года неожиданно обернулось новой личной трагедией. Павел Первый вместо обещанных громких торжеств и красивых триумфальных арок внезапно отменил встречу спасителя Европы в Петербурге.
Император нашел для этого совершенно смехотворный и ничтожный повод. В тяжелейшем горном походе Суворов держал при своей особе дежурного генерала. По новому строгому уставу Павла такое расписание армейских чинов фельдмаршалу категорически не полагалось. Подумайте только, старого героя наказали за мелкую бумажную формальность после того, как он перешагнул через облака!
Этот подлый удар в спину оказался смертельным. Шестого мая больной и вконец измученный полководец тихо скончался в холодной столице. Он так и не дождался милостивой аудиенции монарха.
Государь на церемонию не пришел (видимо, так и не смог простить чужую ослепительную гениальность). Зато за простым гробом в полной тишине шли многие тысячи простых благодарных петербуржцев. На каменную надгробную плиту по завещанию покойного нанесли самую лаконичную эпитафию в нашей истории. На мраморе высекли слова «Здесь лежит Суворов».
Я часто думаю об этой поразительной исторической несправедливости. Император всеми силами пытался стереть имя героя в порошок и унизить его перед двором. Но правитель остался в памяти потомков во многом лишь как суетливая фигура, бессмысленно мешавшая истинному гению творить историю. Наступила развязка.