— Субботнее утро начиналось обычно: я пила кофе с безе, листала ленту и ждала, когда Саша проснётся. В десять у меня была запись к мастеру на ногти — я уже выбрала цвет, тёмно-вишнёвый, под новое платье, и ничто не предвещало беды. В дверь позвонили в десять тридцать. Я подумала, что это курьер с зонтом, который я заказала на Ozon, но на пороге стояла Валентина Ивановна, свекровь, а за её спиной маячили Ленка, моя золовка, и дядя Сергей — тот самый, который уже год не платит по кредитам. Они не предупреждали — никогда не предупреждают, врываются, как к себе домой.
— Здравствуй, Катюша, — свекровь скинула сапоги прямо в прихожую, даже не подвинув их к стенке. — Чаем напоишь?
Ленка молча прошла на кухню, а дядя Сергей плюхнулся на диван в гостиной и сразу задымил электронной сигаретой. Я ненавижу этот запах, Саша знает, но ему не привыкать. Я закрыла дверь и пошла следом — кофе выкипел. Пока я вытирала плиту, Валентина Ивановна уже хозяйничала за столом: отодвинула мою чашку с остатками кофе и выложила на скатерть папку с бумагами, красную, ту самую, в которой она носит документы на квартиру свекрови. Я сразу напряглась.
— Саша спит? — спросила я тихо, чтобы не разбудить мужа. Вдруг он поможет.
— Саша сейчас выйдет, — отрезала свекровь. — А ты садись. Разговор есть.
Ленка поставила чайник и села рядом с матерью. Они похожи: обе с тяжёлыми подбородками и быстрыми глазами. Дядя Сергей кашлянул из гостиной.
— Катя, — Валентина Ивановна пододвинула ко мне пустую кружку, хотя чай ещё не заварился, — ты у нас девочка умная. В институте училась. Должна понимать: семья — это не только праздники и подарки. Семья — это плечо.
Я ничего не ответила, ждала. Хуже всего, когда она начинает издалека — значит, просить будет о чём-то стыдном.
— Ты жена моего сына, а значит — член нашей семьи. — Свекровь повысила голос ровно на полтона, чтобы звучало официально. — А в этой семье свои порядки. У нас общий бюджет, общая ответственность, и долги у нас тоже общие.
Я перевела взгляд на папку: из-под резинки торчала бумажка с печатью банка, синий штамп, сумма крупная.
— Какие долги? — спросила я, и в горле пересохло.
— Дяди Серёжи. — Ленка скрестила руки на груди. — Ты что, не знаешь? У него бизнес рухнул. Кризис. Все теперь платят.
— Какой бизнес? — я повернулась к гостиной, где Сергей делал вид, что смотрит в телефон. — Он открыл шаурмичную на Вокзальной? Она же полгода назад сгорела, и страховки не было, потому что он её просрочил.
— Не твоё дело, сгорела или не сгорела! — свекровь стукнула ладонью по столу, кружка подпрыгнула. — Завтра суд. Если Серёжа не принесёт квитанцию об оплате двух миллионов, его имущество арестуют. А у него только квартира, где живёт мать.
Мать Сергея — это тётя Галя, сестра Валентины Ивановны, пенсионерка, живёт в хрущёвке на первом этаже. Я там была один раз — запах капусты и старых кошек. Мне стало жаль тётю Галю на секунду, потом свекровь продолжила:
— Ты продашь свою машину. Не вопрос, не просьба — приказ.
— Что, простите? — я отодвинулась на стуле.
— Машину. Свою. Эту, японскую, красную. — Свекровь махнула рукой в сторону окна, хотя парковки из кухни не видно. — Она стоит миллион. Ещё миллион ты возьмёшь в кредит. Твоя зарплата позволяет. Ты же в IT, получаешь хорошо.
Ленка кивнула, как болванчик.
— Я свою машину не продам, — сказала я твёрдо. — Я её до брака купила. Это моё личное имущество.
— Ничего не личное! — зашипела свекровь. — Ты живёшь в квартире моего сына! Я тебя, можно сказать, приютила!
Тут она соврала, и я это знала: мы с Сашей живём в двушке на Юго-Западе, квартиру я купила сама за четыре года до знакомства, взяла ипотеку, выплатила досрочно, когда получила премию на работе. Саша просто въехал ко мне после свадьбы со своим диваном и коллекцией гитарных медиаторов, но свекровь свято верит, что раз Саша — мужчина, то и квартира по умолчанию его, а я так, пользуюсь из милости.
— Валентина Ивановна, — я встала, потому что сидя чувствовала себя ребёнком, — давайте сразу расставим точки. Квартира моя, свидетельство о собственности на моё имя, ипотека выплачена мной, Саша не платил ни копейки. Машина моя, куплена за год до свадьбы. Я не обязана продавать своё имущество, чтобы закрыть долги дяди вашего мужа.
— Ты как с матерью разговариваешь? — Ленка тоже вскочила. — Она тебе добра желает!
— Добра? — я рассмеялась, но без радости. — Вы пришли в мой дом, в субботу утром, и требуете, чтобы я отдала два миллиона рублей на человека, который проиграл свою шаурмичную в напёрстки. И это вы называете добром?
— Не напёрстки, а недвижимость! — рявкнул из гостиной Сергей. — Я в коммерцию вкладывал!
— В какую коммерцию? В подпольное казино на Чертановской? — я знала эту историю от Саши: он сам рассказывал, когда был пьян на Новый год. Дядя Сергей взял кредит под развитие, а деньги ушли на игровые автоматы, которые маскировали под лотерейные терминалы, и их накрыли ещё весной. Свекровь побледнела — не от стыда, от злости.
— Катя. Я тебя по-хорошему прошу. Ты в семье. А семья — святое. У нас не принято делить на своё и чужое. У нас всё общее.
— Кроме долгов? — спросила я тихо. — Их вы тоже готовы поделить? Или только моя машина становится общей, когда нужно закрыть чужую дыру?
Валентина Ивановна медленно расстегнула папку, достала лист. Я увидела заголовок «Расписка о финансовой помощи» и уже стоявшие подписи: Сашина и пустая строка для меня.
— Ты подпишешь, — сказала свекровь. — Мирно или нет — решай сама. Но подпишешь.
Я взяла лист и прочитала: это было обещание перевести на счёт дяди Сергея два миллиона рублей в течение трёх дней без процентов и без возврата — просто дар, только названо «внутрисемейной помощью».
— Саша подписал? — спросила я, глядя на размашистую подпись мужа внизу.
— Он понимает, что такое семейный долг.
Я медленно положила лист обратно на стол и посмотрела на свекровь, на Ленку, на Сергея, который уже стоял в дверях кухни и мял в руках пачку дешёвых сигарет.
— Значит так, — сказала я голосом, которого сама не узнала. — Я сейчас позвоню своему адвокату, потом в банк — заблокировать все счета, к которым у Саши есть доступ, потом в ГИБДД — поставить машину на розыск, если вы попытаетесь её угнать, и подам заявление в полицию на мошенничество, если кто-то ещё раз предложит мне подписать такую бумагу.
— Ты… ты кто такая?! — свекровь вскочила, её лицо налилось красным. — Да я твоего мужа уговорю с тобой развестись! Вылетишь отсюда, как пробка! Ничего не получишь!
— Из своей же квартиры? — я взяла телефон со стола. — Валентина Ивановна, вы забыли: это не ваша квартира и не Сашина. Это моя. И я вас попрошу покинуть её прямо сейчас. Добровольно или с полицией — вам решать.
Они переглянулись. Ленка открыла рот, но не сказала ничего, Сергей выругался матом, коротко и зло. Свекровь схватила папку, бумаги посыпались на пол.
— Ты ещё пожалеешь, — прошипела она, собирая листы трясущимися руками. — Вот увидишь, как он с тобой заговорит, когда я ему всё расскажу.
— Рассказывайте, — кивнула я. — Только учтите: Саша спит в зале, и завела я будильник на одиннадцать. Сейчас без пятнадцати. Если вы не уйдёте до звонка, я заявлю о незаконном проникновении.
Ленка вылетела первой, Сергей — за ней, даже не надев обувь, просто схватив ботинки в охапку. Свекровь задержалась у порога.
— Из-за таких, как ты, семьи рушатся, — сказала она на прощание. — Эгоистка.
— Из-за таких, как вы, люди идут в психологи, — ответила я и захлопнула дверь. Повернулась, прислонилась спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, я смотрела на свою кофейную чашку, которую свекровь отодвинула, на тёмно-вишнёвый ноготь, который так и не сделала. В спальне заворочался Саша: я услышала, как он зевает, как шаркает тапками по паркету. Он вышел в коридор заспанный, в старой футболке, и непонимающе моргнул:
— Мама приходила? Я слышал голоса.
— Приходила, — сказала я. — И Ленка с Сергеем.
— А-а, — он потянулся и пошёл на кухню. — К чаю? Она малиновое варенье приносила?
— Нет, — ответила я. — Она приносила расписку на два миллиона. Ты её подписал, кстати.
Саша замер: я увидела, как напряглась его спина под футболкой. Он медленно повернулся и улыбнулся той улыбкой, которая всегда появляется, когда он хочет перевести всё в шутку.
— Кать, ну ты же знаешь маму. Она погорячилась. Она просто переживает за Серёгу.
— Я подпишу? — переспросила я. — Или нет?
— Ну… — Саша почесал затылок. — Может, правда поможем? Не два миллиона, конечно, но…
Я взяла телефон и набрала номер.
— Ты кому звонишь? — спросил он напряжённо.
— Адвокату, — сказала я. — Чтобы узнать, как быстро можно оформить раздел имущества и признать твои долги не моими.
Саша побледнел — он понял, что я не шучу.
— Кать, погоди. Не кипятись. Давай просто…
— Просто ничего не будет, — оборвала я. — Либо ты сейчас рассказываешь мне всю правду про этот долг — от начала и до конца, — либо через час я буду в бракоразводном суде.
Саша сел на корточки прямо в коридоре и обхватил голову руками. Он молчал, я ждала. Тишина стояла такая, что я слышала, как в гостиной тикают настенные часы — те самые, которые мы купили в Икее в первый месяц после свадьбы. Хороший был месяц, потом приехала свекровь. Я стояла над ним с телефоном в руке: номер адвоката я набрала, но вызов ещё не отправила, давала ему шанс.
— Вставай, — сказала я. — И говори. Сядь нормально, не на полу.
Он поднялся, прошёл на кухню и сел на тот же стул, где за десять минут до этого сидела его мать. Я заметила это и чуть не закричала от злости: он даже не понимает, какую позицию занимает.
— Кофе будешь? — спросила я, чтобы сделать паузу и не наговорить лишнего.
— Буду.
Я включила турку, достала новую чашку, а ту, что отодвинула свекровь, выбросила в мусорное ведро — просто чтобы больше никогда её не видеть. Саша не обратил внимания, он смотрел в стол.
— Кать, — начал он тихо, — ты не представляешь, как меня достала эта ситуация.
— Представляю. Ты подписал расписку, даже не спросив меня.
— Я не хотел. Они приехали вчера вечером, когда тебя не было. Ты задерживалась на работе до одиннадцати. Помнишь? — Я помнила: в четверг мы сдавали проект, я приехала домой в половине двенадцатого, уставшая и голодная, а Саша уже спал или делал вид. — Мать сказала, что Серёгу посадят, что завтра суд, что если он не заплатит два миллиона, то у него отберут квартиру, тётя Галя останется на улице, и все скажут, что мы плохая семья, раз не помогли. — Он провёл рукой по лицу. — А Ленка добавила, что если я хороший сын, то должен уговорить тебя помочь.
— Не тебя, меня. Они хотели, чтобы ты уговорил меня.
— Да. — Он поднял глаза. — И я подписал эту дурацкую расписку, потому что они не отставали. Мать сказала: поставь подпись, Катя потом согласится, она же умная, она поймёт.
Я налила кофе в две кружки, поставила одну перед Сашей и села напротив. Между нами на столе лежал кухонный нож, который я забыла убрать после завтрака. Саша посмотрел на нож, потом на меня.
— Не бойся, — сказала я. — Я не буду тебя резать. Я хочу услышать честную версию. Всю. Сколько именно должен Сергей и почему?
— Два миллиона двести, — выдохнул Саша. — С процентами и пенями. Кредит брал год назад, полтора миллиона под двадцать пять годовых. Платить перестал через три месяца.
— А куда ушли полтора миллиона? — Саша молчал долго, я ждала, пить кофе не хотелось, горло сжималось. — Наверное, в казино, — сказал он наконец. — Я точно не знаю. Но он проиграл. И ещё должен букмекерам.
— Каким букмекерам? — Я не знаю, Кать. Я не спрашивал. Это не моё дело.
— Это теперь моё дело, — я повысила голос, — потому что вы все решили, что я должна платить. Два миллиона двести тысяч рублей. Это год моей жизни, четыре моих премии или одна моя машина плюс кредит на два года.
— Я ничего не решал.
— Ты подписал.
— Я подписал, потому что мне сказали, что это просто формальность! — Саша стукнул ладонью по столу, нож подскочил и упал на пол, но я не нагнулась, я смотрела ему в глаза. — Мать сказала: расписка ни к чему не обязывает, это просто для того, чтобы Серёга на суде показал, что его семья за ним. Типа психологическая поддержка. Судья увидит и смягчит приговор.
— Твоя мать — юрист? — Нет.
— Адвокат? — Нет, она бухгалтер в ЖЭКе.
— Так с какого перепугу ты поверил, что расписка ни к чему не обязывает? — я встала, стул упал назад, но я его не подняла. — Расписка — это долговой документ. Она обязывает. Если бы я её подписала, завтра же Сергей пришёл бы к нам с ней и потребовал деньги и выиграл бы в суде, потому что есть подпись.
Саша побледнел ещё сильнее — я видела, что он не знал. Он вообще не вникает в документы: когда мы подписывали договор купли-продажи на квартиру, он сказал «я тебе доверяю, читай сама», когда оформляли страховку на машину, он даже не спросил, на кого она зарегистрирована. Ему было всё равно, пока это не касалось его матери.
— Ты понимаешь, что твоя семья пыталась меня развести? — спросила я. — Не на деньги. Именно развести. Обманом.
— Не обманом, Кать. Они думали, что если расписка будет, то ты войдёшь в положение. Что ты не захочешь, чтобы Серёга сел.
— А если бы я не вошла в положение? Если бы я отказалась? Тогда они пошли бы в суд с моей подписью и сказали: Катя обещала, но не отдала. И я бы платила. По решению суда. С зарплаты. По исполнительному листу.
Саша закрыл лицо руками. Я ждала минуту, две — он не плакал, он просто сидел, спрятав глаза.
— Саша, ты сейчас ответишь мне на один вопрос. Честно. Если соврёшь — я соберу вещи и уеду к маме, и подам на развод в понедельник утром.
— Спрашивай.
— Ты знал, что они приедут сегодня?
Он убрал руки от лица и посмотрел на меня. Глаза были мутными, как после похмелья, хотя вчера он пил только чай — я знаю, потому что я была дома.
— Знал, — сказал он. — Мать звонила вчера вечером, когда ты мылась в душе. Сказала, что приедет в субботу утром и чтобы я был дома и не уходил никуда.
— То есть ты знал и ничего мне не сказал.
— Я хотел сказать. Но потом подумал: может, всё обойдётся. Может, ты согласишься.
Я закрыла глаза. В голове гудело не от кофеина — от осознания: муж, которого я люблю два года, за которым пошла в загс, которого кормила, поила, покупала ему гитарные струны и новые кроссовки, потому что у него маленькая зарплата, этот муж готовил мне западню.
— Саша, — сказала я, открывая глаза, — ты понимаешь, что ты меня предал?
— Не предал, Кать. Я просто подписал бумажку. Это не предательство.
— Это предательство. Потому что ты выбрал их сторону, даже не подумав о моей. Ты знал, что они придут требовать мои деньги, мою машину, мой кредитный лимит, и ты не предупредил. Ты сделал вид, что спишь, а когда они ушли, ты вышел и сказал: «Мама приходила? К чаю?»
— Я испугался, — сказал Саша тихо. — Я не знал, как тебе сказать. Мать меня запугала. Она сказала, что если ты не поможешь, то она напишет заявление, что я её бью, и у меня будут проблемы.
Я поперхнулась воздухом.
— Что ты сказал?
— Она сказала, что напишет на меня заявление в полицию, скажет, что я её избиваю, что у неё есть синяки — она их сама себе нарисует тональным кремом, как в прошлый раз с соседкой. Ей поверят, потому что она пожилая женщина. А у меня будут неприятности. Меня могут посадить. Я не верила своим ушам: Валентина Ивановна готова была подставить родного сына, лишь бы заставить невестку платить за её брата-игромана.
— И ты поверил?
— А что мне оставалось? — Саша почти кричал. — Она моя мать! Она знает, на какие кнопки нажимать. Она меня с детства так воспитывала: если не сделаешь, что я хочу, будет хуже. Она тебя тоже так будет воспитывать. Ты просто ещё не поняла.
— Меня не надо воспитывать, — сказала я холодно. — Я взрослая женщина. У меня своя квартира, своя машина, своя работа и своё мнение. Я не собираюсь жить по правилам, которые твоя мать придумала в своей голове.
— Тогда нам конец, — сказал Саша буднично, как будто речь шла о том, чтобы отменить доставку пиццы. — Если ты не подчинишься, она сживёт нас со свету. Она умеет. Она Ленкиного мужа довела до инфаркта в тридцать пять лет, потому что он не хотел покупать ей шубу. Купил — и через месяц лёг в кардиологию.
— Лёг в кардиологию, потому что работал на двух работах, чтобы оплатить эту шубу?
— Неважно. Важно, что моя мать не отступится. Если ты не заплатишь за Серёгу, она придумает что-то другое. Она тебя уволит с работы.
— Как она меня уволит?
— Позвонит твоему начальнику и скажет, что ты пьёшь, или воруешь, или спишь с клиентами. Она так уже делала с Ленкиной свекровью. Та работала в школе, так Валентина Ивановна написала анонимку в отдел образования, сказала, что учительница берёт взятки. Проверка была, учительницу чуть не уволили, еле отмазалась. Я слушала и понимала, что вышла замуж не просто за слабого мужчину — я вышла в семью, где работает мафиозная схема: мать — главарь, дети — шестёрки, невестки — расходный материал.
— Саша, — сказала я очень спокойно, — ты сейчас выберешь. Либо ты идёшь к своей матери и говоришь, что мы не будем платить ни копейки и что если она тронет меня или мою работу, я подам на неё в суд за клевету и угрозы. Либо ты остаёшься с ней, а я забираю свои вещи и ухожу.
— Ты не уйдёшь, — сказал он уверенно. — Ты меня любишь.
— Я тебя любила. До сегодняшнего утра.
Саша побледнел так, что его веснушки стали чёрными. Он встал, попытался взять меня за руку, но я отдёрнула ладонь.
— Кать, давай не будем рубить с плеча. Подумаем. Может, найдём какой-то выход. Не два миллиона, а, скажем, пятьсот тысяч. Я попрошу у матери взаймы, она даст.
— Твоя мать даст тебе взаймы? Та, которая требует с меня машину и кредит? Она живёт в трёшке в центре, ездит на новом Киа, но при этом клянчит деньги у невестки? Она не даст тебе ни копейки. Она вообще не даёт. Она только берёт.
— Ну, может, Серёга продаст квартиру.
— Какую квартиру? Он уже заложил её в микрокредитную организацию. Он сам твоей матери сказал, когда я стояла в прихожей. Ты не слышал, потому что спал.
Саша сел обратно на стул, взял свою кружку с кофе — кофе остыл, но он всё равно отпил.
— Что ты предлагаешь? — спросил он глухо.
— Я предлагаю тебе посмотреть вот на это. — Я открыла телефон и нашла скриншот, который сделала полгода назад. Это было сообщение от Валентины Ивановны, она отправила его Саше, но он показал мне сам, потому что смеялся — я тогда не поняла, над чем. Там было написано: «Сынок, ты главное, чтобы она ипотеку выплатила полностью, а потом мы её как-нибудь попросим. Квартира хорошая, тёте Гале пригодится. А она себе снимет, у неё зарплата большая». Я тогда подумала, что свекровь неудачно пошутила, а Саша сказал «мать юморит», и я поверила, потому что я дура.
— Ты видел это сообщение, — сказала я. — Ты его мне показывал. Ты смеялся. Ты сказал, что это шутка.
— Я думал, это шутка, — прошептал Саша.
— А теперь?
— Теперь не знаю.
— Теперь ты знаешь, что твоя мать планирует выгнать меня из моей же квартиры и отдать её твоей тётке Гале, потому что она пенсионерка и ей нужна двушка на Юго-Западе.
— Это бред, — сказал Саша неуверенно.
— Это не бред. Это зафиксированный в переписке факт. У меня есть скриншот, дата, номер твоей матери. Я могу завтра же пойти в полицию и заявить о подготовке к мошенничеству.
Саша вскочил:
— Ты с ума сошла! Это моя мать!
— Это человек, который собирается украсть мою квартиру.
— Никто не собирается её красть! Она просто писала глупости!
— А расписка на два миллиона? Это тоже глупости? — Саша замолчал и сжал кружку так, что я испугалась: сейчас лопнет фарфор.
— Знаешь что, — сказал он. — Я сейчас позвоню матери. Поговорю с ней. Попрошу её извиниться.
— Ты серьёзно?
— А что мне делать?
— Ты можешь впервые в жизни встать на мою сторону.
Он достал телефон, набрал номер и включил громкую связь. Я услышала гудки, потом голос Валентины Ивановны — она была в машине, слышался шум мотора.
— Сынок, ну что? Она согласилась? — Саша посмотрел на меня, я кивнула.
— Мам, — сказал Саша, — Катя не будет платить. И машину продавать не будет, и кредит брать не будет. Мы не можем помочь Серёге. Извини.
На том конце повисла тишина, даже мотор не было слышно.
— Что ты сказал? — голос матери стал ледяным.
— Мы не будем платить, мам.
— Ты это серьёзно?
— Серьёзно.
— Тогда слушай меня внимательно. — Голос Валентины Ивановны зазвенел, как натянутая струна. — Ты, сынок, без меня никто. Квартира, в которой вы живёте, куплена на деньги твоей бабушки. Я тебе её подарила. Если Катя не хочет быть частью семьи, пусть убирается. А ты останешься в квартире. Потому что она твоя.
Я открыла рот, чтобы возразить, но Саша меня опередил:
— Мам, квартира Катина. Она сама её купила.
— Вот дурак! — закричала свекровь. — Она тебе так сказала, а ты поверил? Да кто она такая? Обычная айтишница. Откуда у неё деньги на квартиру в Москве? Ей папа купил. А папа умер. Теперь квартира её. Но ты там живёшь, и по закону, если вы прожили больше трёх лет, квартира считается совместно нажитой. Я не выдержала:
— Валентина Ивановна, совместно нажитое имущество — это то, что куплено в браке. Моя квартира куплена до брака, это моё личное имущество по статье 36 Семейного кодекса. И даже если бы мы прожили двадцать лет, она осталась бы моей.
Трубка замолчала, потом свекровь засмеялась — злым, нервным смехом.
— Слышишь, сын? Она цитирует законы. Она против нас готовится. Я тебя предупреждала: не женись на умных. Бери дуру, которая рожать будет и готовить. А эта тебя сожрёт, и квартиру отнимет, и останешься ты на улице, как Серёга.
— Мама, хватит, — сказал Саша устало.
— Не смей мне «хватит» говорить! Я тебя родила, я тебя вырастила, я тебе образование оплатила! Ты мне обязан по гроб жизни! И если ты сейчас не поставишь свою жену на место, я к вам больше не приду! Ни на Новый год, ни на дни рождения! Вы для меня умрёте оба!
— Мама…
— Всё! Я сказала! И без нас не вздумайте детей заводить. Я их не приму. Понял? Не приму! Потому что от такой матери, как Катя, родятся только монстры!
Свекровь бросила трубку. В кухне повисла тишина. Я смотрела на Сашу, он смотрел на телефон.
— Монстры, — сказала я тихо. — Значит, если у нас будут дети, они будут монстрами. Слышал?
— Она не хотела…
— Она сказала именно то, что хотела. Твоя мать только что отказалась от будущих внуков, потому что я не хочу отдавать ей два миллиона рублей на дядю-игромана.
Саша молчал, сидел и смотрел в одну точку. Я видела, как он ломается, как внутри него идёт борьба между желанием быть хорошим сыном и пониманием, что мать перешла все границы.
— Саша, — сказала я. — Я сейчас пойду в спальню и соберу твои вещи. Ты поедешь к матери, поживёшь у неё пару дней, подумаешь. А когда решишь, с кем ты, тогда вернёшься.
— Кать, не выгоняй меня.
— Я тебя не выгоняю. Я даю тебе время подумать.
— Но это моя квартира тоже. Я здесь живу.
— Ты здесь живёшь, потому что я тебя пустила. — Я встала. — И сейчас я тебя прошу уйти на несколько дней добровольно. Иначе я вызову полицию и скажу, что ты меня ударил. У меня есть синяк — он остался от того раза, когда я ударилась о дверцу шкафа. Но ты же знаешь, как работает система.
Саша посмотрел на меня с ужасом — он узнал свой собственный приём, угрозу ложного обвинения.
— Ты не сделаешь этого, — сказал он.
— Не сделаю. — Я села обратно. — Но ты должен понять, как это страшно — когда против тебя используют твою же семью. Твоя мать готова была посадить тебя, чтобы заставить меня платить. Ты понял это? Она готова была написать на тебя заявление. На родного сына. И ты испугался. Ты подписал расписку, потому что испугался. А теперь представь, как страшно мне. Я для неё никто. Она меня уничтожит, не поморщившись.
Саша заплакал — тихо, без звука, просто по щекам потекли слёзы.
— Что мне делать, Кать?
— Выбирать. Быть со мной или с ней. Другого не дано.
— А если я выберу тебя?
— Тогда мы поедем к нотариусу в понедельник и оформим брачный договор с раздельным режимом имущества. Твои долги — твои проблемы, мои — мои. И никакая расписка не будет иметь силы.
— Мать убьёт меня.
— Твоя мать тебя не убьёт. Она просто перестанет с тобой разговаривать на месяц, а потом позвонит, как ни в чём не бывало, и попросит денег на новый телевизор.
Саша вытер слёзы рукавом и посмотрел на меня. В его глазах я увидела не любовь, а усталость и ещё что-то похожее на надежду.
— Хорошо, — сказал он. — Я попробую.
— Не пробовать. Делать.
— Хорошо. Я сделаю. Я кивнула, встала, выключила турку — кофе давно остыл — и посмотрела на часы: половина первого. Мастер по ногтям уже давно нашёл другую клиентку.
— Сегодня мы никуда не поедем, — сказала я. — Ты позвонишь матери и скажешь, что мы не дадим ни копейки. И что если она тронет мою работу или мою квартиру, мы подадим на неё в суд за клевету, вымогательство и угрозы.
— Она не испугается суда.
— Испугается. Потому что у меня есть скриншоты переписки и запись сегодняшнего разговора. Саша удивился:
— Ты записывала?
— Я всегда записываю разговоры, когда твоя мать входит в дом. Это называется подстраховка. Он замолчал, переваривая информацию, понимая, что я не наивная девочка, которую можно обвести вокруг пальца.
— Ты на чьей стороне, Катя? — спросил он вдруг.
— На своей, — ответила я. — И тебе советую быть на своей. Потому что, если ты выберешь мать, ты останешься без жены, без квартиры, без машины и без будущих детей. А она через год найдёт тебе новую дуру, которая будет на неё работать.
Саша вздохнул глубоко, как перед прыжком в воду.
— Ладно, — сказал он. — Я звоню. Он набрал номер матери, я села напротив и сложила руки на столе. Гудки шли долго, на пятом сбросили. Он набрал ещё раз — опять сбросили. На третий раз Валентина Ивановна ответила:
— Чего тебе?
— Мам, мы не будем платить за Серёгу. Ни копейки.
— Ты это серьёзно?
— Серьёзно, мам. И если ты ещё раз придёшь к нам с требованиями или угрозами, мы подадим заявление в полицию.
— Кто мы? Ты и эта тварь?
— Не смей так называть мою жену. В голосе Саши появилась сталь, я не слышала в нём такого тона никогда.
— Ты со мной разговаривать будешь? Я тебя родила!
— Я тебе благодарен, мама. Но у меня теперь своя семья, и я не позволю тебе её разрушать.
В трубке снова повисла тишина. Я видела, как Саша сжимает телефон, как дрожит его рука, но голос не дрожал.
— Ты пожалеешь, — сказала свекровь. — Ты пожалеешь, что родился на свет.
— Возможно, — ответил Саша. — Но это моё решение. Он сбросил звонок, положил телефон на стол и посмотрел на меня.
— Ну всё, — сказал он. — Я выбрал.
— Выбрал?
— Тебя, — сказал Саша. — Я выбрал тебя. Я не заплакала, я взяла его за руку — холодную и мокрую — и сжала.
— Спасибо, — сказала я. — Но это только начало.
— Я знаю.
— Твоя мать не отступится.
— Знаю.
— Тогда будем готовиться к войне. Саша кивнул, взял остывший кофе и выпил его залпом. Поставил чашку на стол и уставился в окно. За стеклом моросил дождь — тот самый, под который я заказывала зонт на Ozon. Зонт так и не пришёл.
Суббота прошла в тяжёлом молчании. Саша почти не выходил из зала, я слышала, как он перебирает струны гитары, но не играет — просто щиплет их, чтобы было чем занять руки. Я сидела на кухне и перечитывала скриншоты переписки с его матерью все, какие были, за два года. В воскресенье утром пришло сообщение от Ленки: одно предложение: «Мать в больнице, давление 200, ты доволен?» Я не ответила, показала Саше. Он прочитал, побледнел, но ничего не сказал — только кивнул и ушёл в душ.
В понедельник я взяла отгул на работе, и мы поехали к нотариусу, которого я нашла через знакомых — опытного, с хорошими отзывами, он работал в офисном центре на Профсоюзной. Кабинет был маленький, но аккуратный, на стенах висели лицензии и дипломы. Нотариусу было около пятидесяти, звали его Олег Викторович. Он посмотрел на нас поверх очков и спросил, уверены ли мы, что хотим заключить брачный договор, потому что это серьёзный шаг и многие пары потом жалеют. Мы ответили, что уверены. Саша кивнул, он не проронил ни слова с самого утра, только пил чай и смотрел в окно. Олег Викторович достал бланки и начал объяснять, что брачный договор может регулировать только имущественные отношения — личные неимущественные, например, где вы будете жить или кто моет посуду, он не регулирует, и что договор не может ставить одного из супругов в крайне неблагоприятное положение. Я ответила, что мне нужно только одно: чтобы моё имущество, приобретённое до брака, оставалось моим, и чтобы долги, которые возникают по инициативе родственников мужа, не становились нашими общими. Олег Викторович посмотрел на Сашу, спросил, согласен ли он, и Саша, с пустотой в глазах, ответил — согласен. Нотариус переспросил, понимает ли он, что подписывает: что если его мать или другой родственник возьмёт кредит, и он решит за него поручиться, его жена не обязана будет платить, даже если он сам заплатит, она не обязана компенсировать половину — это индивидуальное обязательство. Саша сказал, что понимает. Я добавила, что, по закону, для крупных кредитов нужно нотариальное согласие супруга, а я не дам согласия ни на что, что связано с семьёй мужа. Саша посмотрел на меня и сказал, что всё понял, давайте подписывать. Олег Викторович распечатал договор, мы прочитали каждый пункт дважды — я проверяла каждую запятую, Саша просто листал, но я видела, что он не вчитывается. Мы подписали, нотариус поставил печати, вручил каждому по экземпляру. Я положила свой в сумку, в отдельный карман на молнии, Саша сунул свой в карман джинсов, даже не глядя. Олег Викторович поздравил и сказал, что надеется, нам не придётся его применять. Я взяла Сашу за руку, он не отодвинулся, но и не сжал мою ладонь в ответ — просто позволил держать.
Мы вышли из офиса. На улице было пасмурно, ноябрь давил серым небом. Саша закурил (я не любила, когда он курит, но сейчас промолчала), и спросил, злюсь ли я. Я ответила, что нет. Он сказал, что почти не разговариваю с ним, а он просто думает о том, как сказать матери, что подписал договор. Я спросила, зачем ей знать. Он ответил: она спросит, она всегда спрашивает, она позвонит сегодня вечером, сделает вид, что у неё опять давление, и начнёт копать, а если я не скажу, она узнает от Ленки, потому что Ленка работает в МФЦ и может пробить. Я сказала, что Ленка не может пробить брачный договор — это нотариальная тайна, только мы и нотариус знаем. Саша сказал: «Ты плохо знаешь мою сестру — она найдёт способ, у неё везде есть знакомые». Я промолчала. Мы сели в машину, я завела двигатель. Красная «Мазда» стояла на парковке, я любила эту машину, она была со мной в самые трудные времена, и сейчас я подумала: ни за что не отдам её дяде Сергею на покрытие его игровых долгов.
— Куда поедем? — спросила я.
— Домой, — сказал Саша. — Больше некуда. Мы приехали, я приготовила обед — суп и котлеты. Саша поел, поблагодарил и ушёл в зал. Я осталась на кухне одна. Через час пришло сообщение от Валентины Ивановны с нового номера: я сразу поняла, потому что стиль был тот же — все слова с маленькой буквы, запятые через раз: «катюша привет как дела как здоровье я в больнице лежу давление сердце ты меня прости если что не так я погорячилась вы же молодые сами разберётесь». Я прочитала три раза — показалось, что это не она: Валентина Ивановна никогда не извинялась ни перед кем, даже перед своей матерью, как рассказывал Саша. Я ответила коротко: «Здравствуйте, Валентина Ивановна. Выздоравливайте.» — никаких «прощаю» или «забудем», я не простила, я просто ответила вежливо, чтобы не дать повода для новых обвинений в грубости. Через пять минут пришло второе сообщение: «кать ну ты не обижаешься? я же для всех старалась чтобы семья не распалась». Я не ответила, положила телефон на стол и пошла в спальню. Легла на кровать, закрыла глаза. В голове крутились цифры: два миллиона двести тысяч — именно столько от меня требовали, моя годовая зарплата после всех налогов. Я считала: если бы я заплатила, то в следующем году не поехала бы в отпуск, не купила бы новый диван, который присмотрела, сидела бы на гречке и воде, пока дядя Сергей искал следующее казино.
Вечером Саша вышел из зала, бледный, в руке держал телефон.
— Мать звонила, — сказал он. — Сказала, что Серёгу арестовали сегодня утром. У меня внутри всё оборвалось — не от жалости, от страха, что сейчас начнётся новая волна.
— Арестовали? За что?
— Кредит. Он не явился в суд. Выдали повестку, а он проигнорировал. Судья вынес постановление о принудительном приводе. Его забрали прямо из квартиры. Тётя Галя звонила матери, плакала.
— И что теперь?
— Теперь либо он платит, либо садится. Но у него нет денег. И не будет. Квартиру арестуют. Тётя Галя останется на улице. Я села на кровати и посмотрела на Сашу.
— Ты хочешь, чтобы мы заплатили?
— Нет, — ответил он твёрдо. — Но я хочу, чтобы ты знала: это не моя вина. Это его вина. Он проиграл деньги. Пусть теперь отвечает. Я не поверила своим ушам: Саша впервые сказал что-то, что не повторяло мамины слова.
— Ты правда так думаешь?
— Правда. Я вчера полдня сидел и перебирал в голове. Всю жизнь мать говорила: семья должна помогать. Если кто-то попал в беду, мы все спасаем. Но кто спас меня, когда я остался без работы три года назад? Никто. Мать сказала: сам виноват, не надо было увольняться. Ленка сказала: ищи подработку. А ты пришла и сказала: живи у меня, я помогу, пока не встанешь на ноги.
— Это другое, — сказала я тихо. — Ты мой муж.
— Вот именно. Муж. А они — родственники. Мать до сих пор не может простить, что я женился не на той, кого она выбрала. Дочка её подруги Света работает продавцом в магазине, живёт с мамой, тихая, покладистая. Мать говорила: Света будет слушаться, а эта — нет. Ты будешь командовать.
— Я не командую.
— Ты не командуешь. Но ты сильная. А мать боится сильных женщин. Она сама такая, только она хочет быть единственной сильной в семье. Я подошла к Саше, обняла его. Он сначала стоял как каменный, потом обнял в ответ, положил голову мне на плечо. Я чувствовала, как он дышит — тяжело, с присвистом.
— Спасибо тебе, — сказала я. — За то, что выбрал меня.
— А у меня был выбор? — спросил он горько. — Если бы я выбрал мать, ты бы ушла. А с ней я бы остался один. Как отец.
— Твой отец?
— Он ушёл от неё, когда мне было десять. Не выдержал. Она его пилила каждый день: за то, что мало зарабатывает, что много пьёт, что мало пьёт, что не так смотрит, что не так дышит. Он собрал вещи и уехал в другой город. Женился там, сейчас живёт с новой женой, у них двое детей. И он счастлив. А мать до сих пор звонит ему и требует алименты на меня. Хотя мне тридцать два года. Я слушала и не перебивала: Саша никогда не рассказывал об отце, только говорил, что тот умер. Оказывается, не умер, просто исчез.
— Ты его видел?
— Раз в год. Он приезжает в Москву по делам. Мы встречаемся, пьём кофе. Он говорит: сын, беги. Не повторяй мою судьбу. Я не послушал. И вот сижу в твоей квартире, подписываю брачный договор, чтобы мать не оставила меня без штанов. Я отстранилась и заглянула ему в глаза:
— Саша, договор не против тебя. Он против твоей семьи. Я хочу быть с тобой, но я не хочу, чтобы твоя мать и твоя сестра и твой дядя управляли моими деньгами.
— Я понял.
— Если ты когда-нибудь попадёшь в беду, я помогу. Потому что ты мой муж. Но твоя мать должна знать: через тебя она не получит ни рубля. Это условие. Твёрдое.
— Я согласен. Мы постояли ещё минуту, потом я отпустила его и пошла на кухню ставить чайник. Саша сел за стол, открыл ноутбук, и я увидела, что он зашёл на сайт по поиску работы.
— Что ты делаешь?
— Ищу подработку. — Он не поднял головы. — У нас скоро Новый год. Я хочу купить тебе подарок. Своими деньгами. Не твоими. У меня защипало в глазах, я отвернулась к плите, чтобы он не видел.
— Не нужно подарков, — сказала я. — Просто будь рядом.
— Буду. Чайник закипел, я заварила чай. Мы пили молча. Я смотрела на Сашу и думала: может, не всё потеряно, может, из этого что-то выйдет, может, он и правда изменился. В десять вечера позвонила Валентина Ивановна. Опять. Я взяла телефон, посмотрела на экран — имя «Свекровь» — и сбросила вызов. Она перезвонила сразу же, я снова сбросила. На третий раз ответил Саша.
— Мама, не звони ей больше.
— А кому мне звонить? Тебе ты не отвечаешь! — голос матери был громким, я слышала даже без громкой связи.
— Я отвечаю. Что ты хочешь?
— Хочу знать, подписала ли эта твоя договор.
— Какой договор? — голос Саши звучал спокойно, но я видела, как напряглись его плечи.
— Брачный. Ленка сказала, что вы ездили к нотариусу. Вы что, договор оформляете? Чтобы мне ничего не досталось? Я замерла: откуда Ленка узнала? Мы никому не говорили, даже не обсуждали при посторонних. Значит, Саша был прав: у его сестры везде знакомые.
— Мама, — сказал Саша, — это не твоё дело.
— Как это не моё? Я твоя мать! Я должна знать, как живёт мой сын! Если она заставляет тебя подписывать какие-то бумаги, это называется принуждение. Я могу заявление написать!
— Напиши, — сказал Саша. — Тогда она покажет суду скриншоты, где ты просишь два миллиона на дядю Серёжу. И где ты пишешь, что хочешь отнять у неё квартиру. В трубке повисла тишина, потом свекровь заговорила тихо, почти шёпотом:
— Ты что, угрожаешь мне?
— Я тебя предупреждаю. Ещё раз тронешь Катю — я сам подам на тебя заявление. За вымогательство. У нас есть расписка, где ты просишь два миллиона. И свидетель есть — Ленка и Сергей сидели за столом.
— Ты… ты поднимешь руку на мать?
— Я не поднимаю руку. Я говорю по закону. Ты учила меня: закон надо знать. Вот я знаю. Валентина Ивановна зарыдала громко, надрывно. Я слышала эти рыдания и не верила: она плакала всегда, когда не могла добиться своего. Я видела это на Новый год, когда мы не приехали к ней, потому что я болела — она рыдала в трубку три часа, Саша тогда едва не сорвался, но я удержала. А сейчас он держался сам.
— Всё, мама, — сказал он. — Спокойной ночи. Он сбросил звонок, выключил звук на телефоне и положил его на стол экраном вниз.
— Ты молодец, — сказала я.
— Я не молодец, — ответил он устало. — Я просто устал врать самому себе. Всю жизнь я думал, что мать любит меня. А она любит только власть. Мы легли спать. Я долго не могла уснуть, лежала и смотрела в потолок, слышала, как Саша ворочается рядом, вздыхает, иногда скрипит зубами во сне.
Утром во вторник я ушла на работу. В офисе было спокойно, коллеги не знали о моей драме, и это было облегчением: я пила кофе, обсуждала проекты, смеялась над шутками, на несколько часов забыв о Валентине Ивановне, о расписке, о брачном договоре. В обед пришло сообщение от Саши: «Мать приезжала. Стояла под дверью. Я не открыл. Она стучала полчаса, потом ушла. Соседка вызвала полицию. Приехали, составили протокол. Я сказал, что она меня преследует. Полицейские уехали. Мать ушла. Я боюсь, что она вернётся снова.» Я вышла из-за стола, пошла в туалет, закрылась в кабинке, стояла и смотрела в стену, потом набрала номер участкового — его мне дал знакомый юрист. Участковый выслушал и сказал прийти написать заявление о преследовании. Я ответила, что приду в пятницу. Вернулась за стол, допила остывший кофе и написала Саше, что подала заявление на его мать в полицию за преследование, и если она ещё раз придёт, её могут арестовать на пятнадцать суток. Саша ответил через минуту: «С ума сошла? Она моя мать.» Я сжала телефон и набрала: «Ты сам сказал вчера, что она тебя не любит. А я люблю. И я не позволю ей разрушить нашу жизнь.» Он не ответил. Я ждала пять минут, десять, потом убрала телефон в сумку и вернулась к работе.
Вечером я приехала домой. Квартира была пуста, Саши не было. На столе лежала записка его почерком, крупным и нервным: «Катя, я ушёл к матери. Она сказала, что если я не вернусь, она прыгнет с балкона. Я не могу на себя это взять. Прости. Я слабый. Я знаю. Ты заслуживаешь лучшего. Договор я не разорву, можешь не волноваться. Но жить с тобой и знать, что из-за меня мать может покончить с собой, я не смогу. Спасибо за всё. Саша.» Я прочитала три раза, села на стул, посмотрела на пустую кухню, на две кружки, которые мы не помыли с утра, на его гитару, стоящую в углу. Я не заплакала. Я достала телефон, нашла номер психолога, который мне давала подруга, записалась на приём на субботу, потом позвонила адвокату и сказала начинать готовить документы на развод. Адвокат вздохнул и сказал приезжать завтра в десять. Я положила трубку, посмотрела в окно — на улице темнело, ноябрь, холод, дождь. Тот самый дождь, под который я заказывала зонт, зонт так и не пришёл, наверное, застрял на складе. Я встала, вымыла кружки, поставила их на место, протёрла стол, сложила записку Саши в ящик, где лежали документы — на всякий случай. Потом пошла в спальню, легла и накрылась одеялом с головой. В дверь позвонили в девять вечера. Я не пошла открывать. Позвонили снова и снова. Я взяла телефон и посмотрела в глазок через приложение: там стояла Валентина Ивановна одна, без Ленки и Сергея. Она не стучала, не кричала, просто стояла и смотрела на дверь. Я нажала кнопку домофона:
— Валентина Ивановна, уходите. Я вызвала полицию. Она посмотрела в камеру, улыбнулась:
— Ты никуда не денешься, Катенька. Ты моя невестка. А значит, ты в моей семье. И будешь делать то, что я скажу. Я сбросила вызов, заблокировала домофон и набрала 112.
— Здравствуйте, ко мне домой пришла женщина, которая меня преследует. Она стоит под дверью и угрожает. Я боюсь за свою жизнь. Оператор сказал ждать. Через пятнадцать минут приехал наряд ППС. Я слышала их голоса в подъезде, потом голос Валентины Ивановны: она кричала, что она мать, что пришла к сыну, что невестка её не пускает. Полицейские что-то объясняли, потом стало тихо. Я выглянула в окно: Валентину Ивановну усаживали в полицейскую машину, она не сопротивлялась, она улыбалась — улыбалась прямо в моё окно. Я знала, что она вернётся. Не завтра, так через неделю. Она не отстанет. Никогда.
Я закрыла шторы, села на пол в коридоре, прижалась спиной к двери и заплакала — в первый раз за всю эту историю. Я плакала не от страха, я плакала от одиночества. Саша ушёл, свекровь объявила войну, а я сидела в своей квартире, которую купила сама, и боялась открыть дверь собственного дома. Ночь я просидела на полу в коридоре — не могла заставить себя встать и уйти в спальню, казалось, если я отойду от двери, она откроется сама собой. В полпервого пришло сообщение от Саши: одно слово «Прости». Я не ответила. Что я могла ему сказать? Что я понимаю? Не понимала. Что я принимаю его выбор? Не принимала. Он ушёл к женщине, которая шантажирует его самоубийством — это не любовь, это болезнь, но лечить её должен психотерапевт, а не я. В три часа ночи я наконец встала — ноги затекли — прошла на кухню, выпила стакан воды, посмотрела в окно. Полицейская машина уже уехала, на скамейке у подъезда сидела какая-то фигура в тёмном. Я не могла разглядеть лица: может, бомж, может, Ленка, может, просто показалось. Я задернула шторы и пошла спать.
Утром в среду я проснулась разбитой, голова гудела. Я посмотрела на кровать: Сашина сторона была пуста, подушка лежала ровно — он даже не помял её, когда уходил. Аккуратно сложил одеяло и убрал пижаму в шкаф. Я проверила: пижама висела на своём месте, значит, он уходил не в спешке, обдуманно. Взял только телефон и ключи, даже паспорт оставил. Я нашла его в ящике комода, развернула, посмотрела на фотографию: Саша на паспорте был моложе, лет двадцать пять, весёлый. Я не помнила его таким весёлым никогда. В половине девятого я ушла на работу. В офисе меня ждал сюрприз: секретарша на ресепшене протянула мне конверт — бумажный, немаркированный. Я открыла. Внутри лежало заявление на моё имя на бланке нашей же компании: «Прошу уволить меня по собственному желанию с 1 декабря. Бухгалтерию прошу выдать расчёт в день увольнения. Катерина Сергеевна, я не могу больше работать с вами в одном коллективе. Вы распускаете сплетни про сотрудников и позволяете себе оскорбительные высказывания в адрес руководства. С уважением, (подпись неразборчива)». Я перечитала три раза, потом спросила секретаршу, кто это принёс. Та ответила: женщина лет пятидесяти, сказала, что от сотрудницы, которая боится подписываться. Я поняла: Валентина Ивановна добралась до моей работы. Я пошла к директору. Игорь Анатольевич сидел в своём кабинете и пил кофе. Я положила заявление ему на стол.
— Это подделка, — сказала я. — Кто-то пытается меня подставить. Директор взял бумагу, прочитал, усмехнулся:
— Катя, я знаю вас пять лет. Вы не распускаете сплетни. Вы вообще в буфет выходите только за кофе и сразу назад.
— Спасибо, Игорь Анатольевич. Но мне важно, чтобы вы знали: у меня конфликт с родственниками мужа. Они хотят меня уволить.
— Зачем?
— Чтобы я осталась без денег и не могла платить адвокатам. Директор покачал головой:
— Я не буду увольнять вас из-за анонимки. Но вы будьте осторожны. Если такие бумаги пойдут в трудовую инспекцию, придётся проводить проверку. А это неприятно.
— Я понимаю. Спасибо. Я вышла из кабинета, села за свой стол. Руки дрожали. Я открыла чат с Сашей и написала, что его мать была на моей работе, подбросила поддельное заявление об увольнении, и если это повторится, я подам на неё в суд за клевету и подделку документов, потому что у нас есть камеры, и я попрошу запись. Саша прочитал через минуту, ответил: «Я поговорю с ней». Я ответила: «Поздно говорить. Нужно было говорить вчера, когда она стояла под дверью». Он замолчал. Я убрала телефон. В обед я позвонила адвокату. Дмитрий Владимирович взял трубку сразу.
— Здравствуйте, Катерина. Как дела?
— Плохо. Свекровь пришла на мою работу. Подбросила поддельное заявление об увольнении. Адвокат вздохнул:
— Это называется клевета и подделка документов. Если у вас есть записи с камер, мы можем написать заявление в полицию.
— Но она не подписывалась. Подпись неразборчива.
— Неважно. Экспертиза почерка определит, кто писал. Но это долго. Проще получить записи с камер. Вы их уже попросили?
— Пока нет. Скажу директору сегодня.
— Действуйте. Также я подготовил иск о разводе и заявление о разделе имущества. Ваша квартира и машина — ваше личное имущество, это мы докажем. Брачный договор, который вы подписали, тоже поможет.
— А что с долгами? Если Саша возьмёт кредит без моего согласия?
— Без нотариального согласия супруга банк не даст крупную сумму. Мелкие кредиты — до ста тысяч — может взять и без вас. Но их вы не обязаны платить, если докажете, что деньги не пошли на нужды семьи.
— А если он возьмёт кредит по просьбе матери и отдаст ей?
— Это его личные долги. Вы их не оплачиваете. Даже если суд признает их общими, брачный договор защищает вас от обязательств, которые возникли без вашего согласия. Я выдохнула.
— Спасибо, Дмитрий Владимирович. Я завтра приеду подписывать документы.
— Жду. И ещё, Катерина. Не оставайтесь одна. Позовите подругу, маму, кого-нибудь. Если свекровь приходила к вам домой и стояла под дверью, это уже уголовно наказуемое преследование. Статья 119 УК РФ — угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью. Вы можете написать заявление.
— Она не угрожала убийством. Она сказала: «Ты никуда не денешься».
— Это может быть расценено как угроза. Я подумаю. Спасибо. Я положила трубку. Вечером я не поехала домой, позвонила подруге Лене, которая жила на соседней улице, и спросила, можно ли переночевать. Лена ответила «приезжай». Я взяла сумку с ноутбуком и поехала на метро, машину оставила на парковке у дома — не хотелось, чтобы свекровь увидела, что меня нет, и разбила окна. Лена встретила меня на пороге в халате и с маской на лице:
— Ты чего? На тебе лица нет.
— Саша ушёл к матери. Та требует два миллиона на дядю-игромана. А сегодня подбросила на мою работу поддельное заявление об увольнении. Лена открыла рот:
— Ты шутишь?
— Нет. Я зашла в квартиру, села на кухне. Лена сняла маску, поставила чайник и попросила рассказать подробно. Я рассказала всё с самого начала: как свекровь пришла в субботу, как Саша подписал расписку, как мы пошли к нотариусу, как он ушёл к матери из-за угрозы самоубийством. Лена слушала, не перебивая, только кивала и подливала чай.
— Кать, — сказала она, когда я закончила, — а ты уверена, что он ушёл именно из-за угрозы?
— А из-за чего ещё?
— Может, он сам не хотел подписывать договор? Может, он просто искал повод уйти? Я задумалась: Саша подписал договор без споров, но он был какой-то пустой, как будто его не было в комнате. Может, Лена права, может, он уже тогда решил, что уйдёт.
— Не знаю, — сказала я. — В любом случае, это не меняет сути. Он ушёл. Я осталась одна против его семьи.
— Ты не одна. Я с тобой. И мама твоя. И твой адвокат. Мы что-нибудь придумаем. Я обняла Лену.
В четверг утром я поехала в полицию писать заявление о преследовании. Участковый, высокий мужчина с усталыми глазами, взял мои показания.
— Вы уверены, что хотите писать заявление на родственницу мужа? Это может осложнить ваши семейные отношения.
— Какие семейные отношения? — спросила я. — Муж ушёл. Я подаю на развод. Семейных отношений больше нет. Участковый вздохнул и велел писать. Я продиктовала всё: субботний визит, требование денег, поддельная расписка, стояние под дверью, поддельное заявление на работе, угроза «ты никуда не денешься». Участковый записал, попросил подписать и сказал, что заявление принято, будет проведена проверка, в течение тридцати дней примут решение. Я кивнула и встала. Выходя из кабинета, я столкнулась в коридоре с Валентиной Ивановной — она сидела на скамейке и ждала своей очереди. Увидев меня, она улыбнулась:
— О, Катенька! Какая встреча! — она встала. — Ты тоже заявление пишешь? На кого же это?
— На вас, Валентина Ивановна. За преследование и угрозы. Свекровь не изменилась в лице, улыбка стала шире:
— Это ты зря. Я сейчас тоже напишу заявление. На тебя. За ложный донос. Скажу, что ты меня обливала грязью в интернете и угрожала расправой.
— У меня нет аккаунтов в соцсетях. И вы это знаете.
— Я найду. У меня есть знакомые в прокуратуре. Я прошла мимо неё, не оборачиваясь. Сердце колотилось, но я не показала страха — нельзя показывать страх этой женщине. В четверг же я пришла к адвокату. Дмитрий Владимирович показал мне исковое заявление о разводе — два листа сухих юридических формулировок: «Брачные отношения прекращены, совместное хозяйство не ведётся, примирение невозможно». Я подписала. Адвокат объяснил, что теперь заявление подадут в суд, меня вызовут на беседу, потом будет заседание, через месяц-два брак расторгнут. Имущество — отдельный иск, но он посоветовал сначала развестись, потом делить, чтобы не затягивать процесс. Я согласилась. Он добавил, что проверил расписку, которую требовала подписать свекровь: она составлена юридически безграмотно, нет конкретных сроков, нет подписи свидетелей, нет нотариального заверения, в суде её можно оспорить за пять минут. К тому же там нет моей подписи — только Сашина, так что ко мне она вообще не имеет отношения.
В пятницу я вернулась домой. Квартира была пуста, никто не стоял под дверью, никто не звонил в домофон, но я всё равно проверила все замки, поменяла код в домофоне, попросила соседку присматривать за дверью. Вечером пришла посылка с Ozon — зонт наконец-то доставили, чёрный, длинный, с деревянной ручкой. Я открыла его посреди комнаты и улыбнулась: маленькая победа в большой войне.
В субботу я пошла к психологу. Кабинет был на окраине, в старом жилом доме. Психолог оказалась женщиной лет сорока, в очках и кардигане, её звали Анна Сергеевна. Она попросила рассказать, и я рассказала всю историю от первого визита свекрови до последнего заявления в полицию. Анна Сергеевна слушала внимательно, изредка кивала.
— Что вы чувствуете прямо сейчас? — спросила она.
— Пустоту. И страх.
— Страх чего?
— Что она не отстанет. Что она разрушит мою жизнь. Мою карьеру. Мою репутацию.
— У вас есть доказательства её действий?
— Скриншоты переписки. Записи разговоров. Заявления в полицию.
— Этого достаточно. Вы сильная женщина, Катерина. Вы делаете всё правильно. Но вам нужно принять одно решение.
— Какое?
— Вы готовы простить мужа, если он вернётся?
— Нет.
— Почему?
— Потому что он предал меня. Он выбрал её. И он будет выбирать её всегда. Анна Сергеевна кивнула:
— Тогда прекратите с ним общаться. Отправьте его вещи. Смените замки. Заблокируйте номер. Он — канал, через который свекровь получает информацию о вас.
— Но он мой муж. У нас есть общие вещи.
— У вас есть брачный договор и иск о разводе. Он больше не ваш муж. Он взрослый человек, который сам сделал свой выбор. Я слушала и понимала, что она права: Саша не был жертвой, он был добровольным участником. Он мог остаться, он выбрал уйти. И теперь я должна отпустить его навсегда.
В воскресенье я собрала его вещи: две коробки — одежда, гитара, книги, документы. Я вызвала такси и отправила всё на адрес его матери. К коробкам приложила записку: «Саша, вещи твои. Ключи от квартиры положи в конверт и отправь почтой. Если не отправишь, поменяю замки и взыщу стоимость через суд. Мы разводимся. Общаться буду только через адвоката. Катя». Таксист уехал. Я стояла у подъезда и смотрела вслед машине. На душе было пусто — не больно, именно пусто, как будто из меня вынули что-то важное, но не сказали, что вместо него положат. Вечером пришло сообщение от Саши: последнее: «Ключи отправлю завтра. Прости, что не получилось. Будь счастлива». Я заблокировала его номер, потом зашла в настройки телефона и заблокировала номера Валентины Ивановны и Ленки — все три. Убрала телефон в карман, легла на диван, включила какой-то старый фильм без смысла. Я смотрела и не видела, я думала о том, что могла бы заплатить эти два миллиона, просто чтобы они отстали, купить себе спокойствие. Но потом поняла: они бы не отстали. Потом пришла бы Ленка с новой проблемой, потом дядя Сергей проиграл бы ещё денег, потом свекровь захотела бы новую квартиру. Спокойствие нельзя купить — можно только отвоевать.
В понедельник я пришла на работу. На столе лежало новое заявление — на этот раз от имени «коллектива сотрудников»: пятнадцать подписей, требование уволить меня за «токсичное поведение и создание нерабочей атмосферы». Я прочитала список фамилий: четырнадцать из них я видела впервые, пятнадцатая была Ленка. Моя золовка, конечно, не работала в нашей компании, но могла попросить знакомых подписать что угодно за пятьсот рублей. Я отнесла заявление директору. Игорь Анатольевич рассмеялся:
— Катя, вы что, поссорились с мафией?
— Похоже на то.
— Я проведу служебную проверку. Если подписи поддельные, я обращусь в полицию.
— Спасибо.
— И ещё, Катя. Вы хороший специалист. Я не хочу вас терять. Если вам нужна защита, мы можем нанять охрану на входе.
— Не нужно. Я справлюсь. Я вернулась за стол, открыла ноутбук, написала длинное письмо в полицию, приложила копии обеих заявлений, сфотографировала подписи и отправила. Потом позвонила адвокату, сказала, что появились новые доказательства — фальсификация документов на моей работе, и он попросил прислать, чтобы добавить в дело. Через час пришёл ответ от Саши — нет, не от Саши, от его матери, с нового номера: «Катенька, зачем же ты так грубо? Мы же семья. Просто помоги нам, и мы тебя оставим в покое. Серёжу выпустят под подписку о невыезде, если мы заплатим хотя бы миллион. Ты же хочешь мира в семье?» Я не ответила, заблокировала и этот номер, потом зашла в приложение банка, сменила пароли, заблокировала все переводы на счета третьих лиц, установила лимит на снятие наличных, а машину поставила на платную охраняемую парковку рядом с офисом. Вечером я поехала к маме в Подольск, привезла продукты и бутылку вина. Мы сидели на кухне, и я рассказывала. Мама плакала — она всегда плачет, когда я рассказываю о своих проблемах.
— Дочка, зачем тебе это всё? Уезжай. Продай квартиру. Переезжай ко мне.
— Мама, я не продам квартиру. Я её купила. Я её заработала. Я не позволю им выгнать меня из моего же дома.
— Но они тебя сживут со свету.
— Не сживут. Я сильнее. Мама покачала головой — она не верила, но я верила. Я должна была верить.
В ночь на вторник я вернулась домой. Дверь была заклеена скотчем — не вскрыта, просто заклеена крест-накрест широким коричневым скотчем. Я содрала его, зашла в квартиру, осмотрела всё: ничего не пропало, ничего не тронули, просто акт вандализма, детская месть. Я вызвала полицию. Участковый приехал через час, составил протокол, сказал, что найдут по камерам. Я не верила, что найдут, но протокол был важен — ещё одна бумага, ещё одно доказательство. Лёжа в постели, я думала: сколько ещё это будет продолжаться? Неделю? Месяц? Год? Валентина Ивановна не устанет, она будет долбить, как дятел, пока не добьётся своего или пока я не сломаюсь. Но я не сломаюсь — я не могу себе позволить сломаться. У меня есть квартира, машина, работа, я сама всё это построила, и я не отдам ничего.
В среду утром я проснулась от звонка в дверь. Посмотрела в глазок: на площадке стоял Сергей — дядя Сергей, тот самый. Его выпустили или дали подписку о невыезде, неважно. Он стоял и улыбался.
— Открывай, Катя. Поговорить надо.
— Не открою. Уходи.
— А если я не уйду?
— Вызову полицию.
— А если я скажу, что ты ударила меня? У меня есть свидетель — Ленка внизу ждёт. Я замерла: они научились, они читали мои же сообщения, использовали мои же приёмы.
— Сергей, уходите по-хорошему.
— А по-плохому?
— По-плохому я вызову полицию и скажу, что вы пытались выбить дверь. У меня есть запись с камеры в подъезде. Я не знала, есть ли запись, но он не знал, что я не знаю. Сергей помолчал, потом усмехнулся:
— Ладно, Катя. Твоя взяла. Но мы ещё вернёмся. Он повернулся и пошёл к лифту. Я слышала, как он матерится, как Ленка что-то спрашивает, как хлопает дверь лифта. Я отключила звук на домофоне и набрала адвоката.
— Дмитрий Владимирович, они не отстают. Сегодня Сергей приходил. Угрожал.
— Записали?
— Нет. Не успела.
— В следующий раз включайте диктофон сразу, как видите их. И вызывайте полицию. Не разговаривайте, не вступайте в диалог. Только: «Уходите, я вызываю полицию».
— Хорошо.
— И ещё, Катерина. Я подал иск о разводе. Через неделю вас вызовут в суд. Приходите. Не пропускайте.
— Приду. Я положила трубку, посмотрела в окно. Внизу у подъезда стояла серая «Шкода», в ней сидела Ленка и смотрела на мои окна. Я задернула шторы и ушла на кухню.
В четверг я получила повестку в суд: явиться 15 декабря в 10 утра, кабинет 317, мировой судья участка №123. Я положила повестку в сумку и посмотрела на календарь. Через десять дней я стану свободной — или почти свободной. Начнётся новый этап. Я не знала, что меня ждёт, но знала одно: я не сдамся, я не отдам им свою жизнь, ни квартиру, ни машину, ни деньги, ни год своей жизни, ни одного дня.
В пятницу вечером я сидела на кухне и пила чай с лимоном. За окном моросил дождь — тот самый дождь, под который я заказывала зонт. Зонт стоял в углу прихожей, чёрный, длинный, с деревянной ручкой. Я не пользовалась им ни разу, всё ждала подходящего момента — и вдруг поняла, что он уже наступил. Я надела куртку, взяла зонт и вышла на улицу. Дождь моросил по лицу, холодный, но не противный. Я раскрыла зонт и пошла к метро — без цели, просто гулять, вдохнуть свежий воздух, почувствовать, что я жива и свободна. Муж ушёл, свекровь воюет, а я иду под зонтом по мокрой улице и улыбаюсь. Потому что это моя жизнь. И я сама решаю, как мне её жить.