Раньше это место называли Елохово. В самом звуке этого слова слышится что-то вязкое, влажное, лесное. Говорят, название пошло от ольхи — дерева, которое любит сырые почвы и туманы. Или от слова «елоха», что означало топкое, подтопленное место. Так и видишь это пространство вне времени: чавкающая под ногами земля, черные стволы деревьев, отражающиеся в стоячей воде, и тяжелое, низкое небо, готовое пролиться затяжным дождем. На этой зыбкой, казалось бы, совершенно не парадной почве вырос один из самых величественных и упрямых соборов Москвы — Богоявленский кафедральный собор в Елохове.
Он стоит сейчас, окруженный шумным городом, на Спартаковской улице, и спешащие к метро «Бауманская» люди редко замечают, какая мощь заключена в этом здании. Это не просто храм. Это ковчег, который, переживая смены эпох, царей и идеологий, умудрился сохранить в себе нечто гораздо большее, чем камни и золото. Он сохранил дыхание людей, чьи судьбы сплелись здесь в один удивительный, почти детективный, почти сказочный сюжет.
Юродивый с Елоховских задворок
История начинается с легенды, без которой архитектура — просто кирпичная кладка. В середине XV века, когда Елохово было еще пригородным селом, а до Кремля добирались по пыльным дорогам, в приходе стоявшей здесь скромной церкви Владимирской иконы Божией Матери произошло событие, оставшееся в веках . В семье крестьян по имени Иаков и Анна, долго моливших о ребенке, родился мальчик. Назвали его Василием. Родители, люди благочестивые и простые, мечтали видеть в сыне хорошего сапожника. Ремесло это прокормит, да и кто в Москве без сапог?
Но мальчик, едва войдя в возраст ученичества, проявил нрав удивительный. Он ушел от хозяина, покинул родной кров и остался на улице. Без крова, без одежды, босой в снег и в зной. Он стал юродствовать — не по скудости ума, а по великой внутренней полноте, которую не мог вместить в рамки обыденной жизни. Речи его были странны, поступки — нелепы в глазах горожан, но почему-то именно ему, этому полуголому страннику с Елоховских задворок, суждено было войти в историю как святому Василию Блаженному, единственному, кому подчинялся грозный царь Иван, чьего укора боялись и чьи молитвы ценили выше епископских.
Легенда гласит: родился он именно здесь, в тени еще не построенных колоколен. И это наполняет место каким-то особым электричеством. Кажется, сам воздух здесь пропитан тем самым русским парадоксом — сочетанием внешнего убожества и глубочайшей внутренней правды, крика на паперти и тишины сердца. Ноги Василия Блаженного, ступавшие по лужам и острым камням, словно прочертили здесь невидимую границу, отделившую обыденное от священного. И когда спустя столетия на этом месте стали вырастать каменные стены, они уже ложились на этот фундамент юродства — то есть самого прямого, без посредников, разговора с небом.
Дитя Арбата на Елоховской купели
Миновало три века. Окрестности преобразились: рядом раскинулась дворцовая Басманная слобода, село влилось в город, и на месте старой церквушки построили уже каменный храм . Шел 1799 год — последний год уходящего века, время, когда мир, кажется, затаил дыхание перед грохотом наполеоновских войн. И в этот момент здесь, в Елохове, свершилось событие тихое, но с огромным историческим эхом.
Восьмого июня, по записи в метрической книге, в храме крестили младенца Александра. Семья была не самая простая, но кто же тогда мог знать, что этот мальчик, чью голову окропили святой водой, станет «солнцем русской поэзии»? Метрическая книга Елоховского собора сохранила эту запись — драгоценную, как оброненная жемчужина. Позже, уже в наши дни, на стене храма появилась мемориальная доска: маленький Пушкин, изображенный еще в младенческом платьице, напоминает о том, что крестили его здесь .
Странно думать об этом сейчас: будущий автор «Пророка» и «Бесов», человек, чья жизнь была полна страстей, дуэлей и невероятного словесного напора, был внесен в лоно Церкви под этими сводами. Но разве не чувствуется в его судьбе что-то от елоховской почвы? Та же двойственность: метания между африканской горячностью страстей и русской тоской по святости, между дуэльным пистолетом и покаянным коленопреклонением. Говорят, что место крещения накладывает на судьбу невидимую печать. Если так, то Пушкин получил свою печать на земле, замешанной на глине, ольховой коре и молитвах Василия Блаженного. И это многое объясняет в его огненной, ищущей покоя, но находящей только бурю, натуре.
Каменная симфония Евграфа Тюрина
Теперь давайте поднимем голову вверх и посмотрим на сам собор так, как смотрят на чудо инженерной мысли. В 1830-е годы старый петровский храм уже не вмещал разросшийся приход, да и стены его обветшали. Тогда заказ на перестройку получил известный московский архитектор Евграф Дмитриевич Тюрин . Это был мастер позднего классицизма и ампира, уже прославившийся строительством домовой церкви святой Татианы при Московском университете . Получив заказ, он создал проект, которому суждено было стать одним из последних памятников позднего классицизма в Москве.
Тюрин строил с поистине имперским размахом. Основной объем храма — кубический четверик, увенчанный пятью куполами-ротондами . Центральный купол, самый массивный, опирается на четыре мощных пилона и раскрыт внутрь храма, тогда как четыре боковых барабана — глухие . Высота от земли до креста центрального купола составляет пятьдесят шесть метров, и это придает силуэту здания величественную пирамидальную форму. С севера и юга четверик уравновешен плоскими ризалитами, а на восточном фасаде им соответствует апсида таких же размеров . Боковые фасады оформлены портиками с колоннами, вписанными в высокие полуциркульные арки — излюбленный прием ампира, создающий ощущение торжественной монументальности.
Храм производит впечатление массивного, почти тяжеловесного, но именно в этом и заключается замысел Тюрина — создать образ незыблемой твердыни веры. Пропорции намеренно укрупнены, ордерные формы поданы с той сдержанной мощью, какая свойственна лучшим постройкам николаевской эпохи.
Отдельного слова заслуживает колокольня. Ее нижний ярус сохранился от предшествующей церкви конца XVIII века, а верхние ярусы были возведены заново в 1857–1858 годах. Это стройное, динамичное сооружение высотой шестьдесят пять метров, устремленное ввысь четырьмя ярусами с колонными портиками и арочными проемами. Сегодня она служит важнейшим ориентиром при движении по нескольким сходящимся здесь улицам.
В 1889 году за достройку взялся архитектор П. П. Зыков: над трапезной, которая на фоне массивного храма казалась низкой и невзрачной, он надстроил большой граненый купол и ступенчатые аттики на боковых фасадах. Так ансамбль обрел завершенность, соединив в себе строгий ампир основного объема с более легкими, эклектичными формами.
Внутреннее убранство: золото, лепнина и лики
Но главное откровение ждет внутри. Переступая порог, вы попадаете в пространство, которое кажется необъятнее, чем снаружи. Этот эффект достигается крупными окнами и купольной ротондой, через которую в храм льются потоки солнечного света. Сразу захватывает дух от обилия золота, лепнины и живописи.
В октябре 1846 года прихожане обратились в Святейший Синод за разрешением «украсить внутренность новосооруженного храма священными изображениями греко-фряжского стиля». Работы по внутренней отделке растянулись на десятилетия и завершились лишь к 1895 году. Стены покрылись изысканной лепниной и живописью.
Поднимите глаза к куполу — там, в сияющей вышине, изображена «Новозаветная Троица». На сводах, словно стражи небесные, помещены лики четырех евангелистов: Матфея, Марка, Луки и Иоанна. По стенам разворачиваются сюжеты из Нового Завета, выполненные в традициях академической школы.
Главное сокровище алтарной части — великолепный восемнадцатиметровый многоярусный иконостас. Шесть ярусов, шестьдесят пять образов, и все это покрыто пышной, виртуозной резьбой с растительным орнаментом, в которой строгие классицистические формы причудливо сочетаются с барочными мотивами. Резьба и лепнина сплошь покрыты позолотой, и в мерцании свечей кажется, что иконостас светится изнутри.
В соборе три иконостаса: Никольский, Благовещенский и главный, Казанский. С левой стороны от главного, в Никольском приделе, представлены образы Божией Матери. В Благовещенском, рядом с трапезной, — праздничные иконы: «Благовещение Пресвятой Богородицы» и «Троица Ветхозаветная» .
В 1912 году внутреннее убранство обновили: артель живописцев из мастерской придворного иконописца и реставратора В. П. Гурьянова при участии художника А. Е. Куликова заново расписала трапезную и главный алтарь, а позолотчик В. Р. Чубаров отделал иконостас Никольского придела. Именно этот облик, с некоторыми более поздними дополнениями, дошел до наших дней.
Интересно, что в советское время собор не только не растерял свое убранство, но и приобрел новые художественные акценты. В 1947 году, когда сюда были перенесены мощи святителя Алексия, для них изготовили раку из бронзового сплава по эскизу М. Е. Губонина, а затем — резную деревянную сень работы братьев Ворносковых. В 1949 году над могилой Патриарха Сергия в Никольском приделе соорудили беломраморное надгробие с бронзовыми деталями — это последнее произведение академика А. В. Щусева, прославленного автора Мавзолея.
Патриарший колокол в богоборческие времена
Но самое, пожалуй, пронзительное в истории Елоховского собора — это его выживание в ХХ веке. Когда мир перевернулся, и храмы в Москве начали исчезать один за другим — их взрывали, закрывали, превращали в склады и овощехранилища, — Елоховский собор не просто выстоял. Он стал центром, сердцем церковной жизни, вобрав в себя то, что гибло вокруг.
Представьте себе 1930-е годы. Уничтожен храм Христа Спасителя — главный символ имперского православия. Закрыты кремлевские соборы. Снесен Богоявленский собор в Дорогомилове. В феврале 1935 года Бауманский райсовет и вовсе постановил открыть в Богоявленском соборе один из крупнейших кинотеатров города. К счастью, этому решению не суждено было сбыться — вскоре из разрушенного Дорогомилова сюда переместилась кафедра Патриаршего местоблюстителя, митрополита Сергия (Страгородского), ставшего в 1943 году Патриархом. Елоховский собор становится Патриаршим кафедральным собором. По сути, это была маленькая церковная революция — столица духа переместилась из Кремля на окраину, на ту самую вязкую землю, где когда-то бродил босой юродивый.
В годы войны, когда, казалось, само существование страны висит на волоске, сюда несли иконы, спасенные из разоренных храмов. Собор стал убежищем для святынь, словно сестра милосердия, принимающая раненых. После кончины в 1944 году Патриарх Сергий был погребен в северном Никольском приделе собора.
В 1947 году с личного разрешения Сталина в собор были перенесены мощи святителя Алексия, митрополита Московского, которые после разрушения Чудова монастыря хранились в музеях Кремля. Тогда же сюда попала и чудотворная Казанская икона Божией Матери — пройдя через закрытый Казанский собор на Красной площади и разоренный Дорогомиловский собор, она обрела покой в Елохове. В 1988 году, к 1000-летию Крещения Руси, из Музеев Московского Кремля передали фрагменты Животворящего Креста, камень от Гроба Господня и частицы мощей разных святых. Сюда же на временное пребывание привозили мощи Серафима Саровского, Иоасафа Белгородского, чудотворную Владимирскую икону. Собор вбирал в себя святыни, как земля впитывает воду.
В конце 1980-х именно отсюда на всю страну начались первые прямые трансляции Рождественских и Пасхальных богослужений. Для миллионов людей, еще помнивших гонения на веру, это было потрясением: замерцавший голубой экран вдруг показывал не скучные заседания партсъездов, а золотой иконостас, строгие лики святых и спокойное, вневременное пение хора. И собор, который в народе иногда с горькой иронией называют «лифтом к Богу» (говорят, что к его куполу действительно пристроили лифт в начале XXI века ), стал тем самым лифтом — только не механическим, а духовным, — на котором целая страна медленно и трудно поднималась из атеистической бездны к вере отцов.
Пространство, в котором сходятся оси
Сегодня Елоховский собор потерял формальный статус главного храма, уступив его восстановленному Храму Христа Спасителя и древнему Успенскому собору Кремля . Но разве дело в формальном статусе? В нем осталось нечто уникальное — ощущение подлинности, непарадной святости. Величественный ампир Тюрина, высокая колокольня, парящая над Разгуляем, и при этом — какая-то удивительная камерность внутри. Огромные окна пропускают потоки света, которые падают на драгоценные святыни: Казанскую икону Божией Матери в серебряном окладе и раку с мощами святителя Алексия под резной деревянной сенью.
Здесь всегда многолюдно, но нет суеты туристического центра. Люди приходят сюда молиться, а не глазеть. Эта атмосфера сложилась из удивительных ингредиентов: юродство Василия Блаженного, поэтический гений Пушкина, архитектурный дар Тюрина, мученичество патриархов XX века — все смешалось под этими сводами. Это не музей и не исторический памятник в привычном смысле. Это живой организм, который продолжает дышать. В его стенах словно зашифрован код русского характера: мы можем быть босыми странниками или великими поэтами, непреклонными исповедниками или талантливыми зодчими — но всех нас объединяет это упрямое, «ольховое» стояние на своей, пусть и топкой, но родной земле.
Уходя, обязательно обернитесь. В золоте куполов, в строгой симметрии колонн, в шуме листвы сквера напротив — везде мерещится эта великая легенда. Не выдуманная, а сотканная из реальных судеб. Судьба мальчика, ставшего юродивым и изменившим царя. Судьба младенца, ставшего поэтом и изменившим язык. Судьба храма, ставшего оплотом веры и изменившим время. Здесь, на пересечении Спартаковской и Елоховской, время действительно течет иначе — его ход наполнен не только тиканьем часов, но и отзвуками шагов тех, кто уже ушел в вечность, но остался здесь навсегда.