Роман Терехов

Раньше это место называли Елохово. В самом звуке этого слова слышится что-то вязкое, влажное, лесное. Говорят, название пошло от ольхи — дерева, которое любит сырые почвы и туманы. Или от слова «елоха», что означало топкое, подтопленное место...

1. У колыбели страха: природа недоверия Каждой матери знакомо это чувство — когда ладонь ложится на горячий лоб ребёнка, а в груди поднимается волна первобытной, ни с чем не сравнимой тревоги. Мы привыкли доверять этому внутреннему камертону, этому безошибочному, как нам кажется, материнскому знанию...

Старые липы в Воронцовском парке помнят то, чего не знают люди. Они шумят кронами на ветру совсем не так, как деревья в обычных московских дворах, — их шелест ниже, гуще, словно они пересказывают друг...

Переулки старой Басманной части Москвы обладают свойством, почти утраченным новыми районами: здесь дома не просто стоят вдоль красных линий, а будто ведут между собой неслышный разговор. Перекличка эпох здесь не музейная условность, а физическое ощущение...

Позвольте пригласить вас не в лекционный зал, а в спокойное, чуть сумеречное пространство, где мы сможем неторопливо рассмотреть устройство человеческого ума. Не в привычном делении на «норму» и «патологию»,...

Это не болезнь, не педагогическая запущенность и уж тем более не леность. Это — инаковость. Особый, эволюционно закрепленный способ мыслить, при котором символы на бумаге ведут себя не так, как у других...

Есть особый сорт родительской усталости — не та, что от недосыпа в младенчестве, а иная, вязкая, как патока в январе. Это когда смотришь на своего ребенка и чувствуешь не просто бессилие, а подступающее отчаяние...

Говорят, в Москве есть адреса, которые помнят больше, чем рассказывают. Они прячутся за глухими торцами конструктивистских громад, за пыльными школьными дворами, за гулом магистралей, прорезавших старые слободы, как масло — ножом...

Он стоит в глубине Старокирочного переулка, вросший в землю на два метра культурного слоя. Белый каменный низ, кирпичный верх с остатками барочных наличников. Со стороны кажется, будто дом затаил дыхание — то ли от старости, то ли от того, что слишком много видел...

Есть такое время, которое наступает в доме, когда ребенок перестает рассказывать. Еще вчера он сыпал вопросами — почему трава зеленая, куда уходит солнце, зачем люди целуются, — а сегодня молчит, закрыв дверь в свою комнату, и от этого молчания веет таким холодом, что хочется укутаться в плед...

Статья, которую вы сейчас прочтёте, — это попытка проявить образ места, где вера стала не монументом, а живой тканью. Не парадная летопись, а скорее взгляд сквозь щели времени на Преображенскую заставу, где сходились судьбы искателей истины, купцов и мистиков...

Вечер опускается на город мягко, почти незаметно. Сначала в окнах загорается теплый, янтарный свет, потом стихает гул машин, и мир, кажется, делает глубокий вдох перед погружением в ночь. Именно в этот сумеречный час, между дневной суетой и ночным покоем, и случаются самые важные разговоры...