— Ты хоть понимаешь, какую петлю ты затянула на наших шеях, Вера? — Лариса с силой швырнула на залитый дождевой водой и засыпанный опилками стол веранды пухлую папку с документами. — Я только что от юристов. Посмотри на эти бумаги. Посмотри внимательно, если ты еще не совсем потеряла способность соображать от страха перед своими кредиторами!
— Я... я не думала, что все так серьезно, — Вера съежилась на скрипучем стуле, пряча лицо в ладонях. Ее голос дрожал, а плечи мелко подрагивали под старой кофтой. — В этой конторе «Быстрые деньги» мне сказали, что это просто формальность. Залог доли, обычная процедура, которую проходят тысячи людей. Они обещали, что никто даже не узнает...
— Обычная процедура для тех, кто торгует почками в подворотне, Вера! — Лариса начала мерить веранду шагами, ее каблуки звонко и злобно стучали по рассохшимся доскам. — Участок по документам неделим! Слышишь? Не-де-лим! Это единый кадастровый номер, оформленный на троих в равных долях. Ты не могла заложить «свой угол сарая» или «три сотки у забора». Ты наложила обременение на все владение целиком! На мой проект, на дом Инны, на каждый сантиметр этой земли! Ты понимаешь, что ты натворила?
— Но мне нужны были деньги, Лариса! У меня коллекторы под дверью стояли, они в школу к детям приходили! — Вера сорвалась на визг, вскакивая со стула. — Я испугалась! Вы мне не давали, Инна со своими помидорами носится, ты со своим спа-салоном... А мне завтра за квартиру платить нечем было!
— Теперь мы все должны пугаться, — Лариса остановилась и ткнула пальцем в сторону ворот, где только что припарковалась белая машина с синей полосой. — Знаешь, кто это там? Это не ландшафтные дизайнеры и не мои строители. Это судебные приставы. И они приехали описывать имущество из-за твоей задолженности, которую ты умудрилась просрочить уже трижды, судя по уведомлению!
Инна вышла из дома, тяжело опираясь на дверной косяк. Ее лицо было серым, а под глазами залегли глубокие тени. Она прижимала к груди старый пуховый платок, словно он мог защитить ее от надвигающегося кошмара.
— Оля, Вера... что происходит? — тихо спросила она, переводя взгляд с одной сестры на другую. — Почему у ворот полиция?
— Это не полиция, Инна, это хуже. Это похоронная команда для нашей дачи, — горько усмехнулась Лариса. — Благодаря Верочке, мы теперь в одной лодке с микрофинансовой организацией, у которой аппетиты как у акулы. Наш участок теперь под арестом.
Приставы подошли к калитке. Один из них, плотный мужчина с усталыми глазами и папкой в руках, сверился с номером дома.
— Здравствуйте. Собственники участка сорок два здесь? — спросил он, открывая калитку без приглашения. — Судебный пристав-исполнитель Петров. У нас постановление о наложении ареста на имущество и описи строений в рамках исполнительного производства по должнику Вере Николаевне.
— Я здесь, — Вера сделала шаг вперед, вытирая слезы. — Но это ошибка... Я все выплачу, мне просто нужно немного времени...
— Вера Николаевна, согласно материалам дела, у вас просрочка более двух месяцев. Кредитор подал на взыскание, — пристав Петров равнодушно оглядел поваленные яблони и груды веток, которые еще вчера были садом. — Согласно выписке из реестра, объект является неделимым. Мы обязаны зафиксировать состояние всех строений и оценить имущество для возможной реализации на торгах. Пожалуйста, не препятствуйте.
— На торгах? — Инна зашаталась и схватилась за перила. — Каких торгах? Вы что, собрались продавать наш дом за долги этой... этой дуры? Посмотрите вокруг! Здесь все разрушено! Одна сестра вырубила сад, вторая продала землю бандитам! Что вы тут собрались описывать? Наши слезы?
— Женщина, успокойтесь, — подал голос второй пристав, молодой парень, который уже начал фотографировать веранду. — Мы выполняем судебное решение. Если долг не будет погашен в течение десяти дней, имущество уйдет на аукцион.
— Десяти дней? — Лариса вскинула голову. В ее глазах внезапно блеснул тот самый холодный, расчетливый огонек, который всегда появлялся перед важной сделкой. — Подождите. Какова точная сумма долга со всеми пенями, штрафами и вашими сборами?
Пристав Петров заглянул в планшет.
— На сегодняшний день сумма задолженности составляет один миллион восемьсот пятьдесят тысяч рублей. Плюс исполнительский сбор — семь процентов.
Лариса медленно повернулась к Вере. Та смотрела на нее с такой надеждой, что Ларису на мгновение передернуло от брезгливости.
— Лариса... ты же можешь? — прошептала Вера, делая шаг к сестре. — Ты же говорила, что у тебя бизнес, обороты... Помоги мне. Я все отработаю, я буду здесь вместо прислуги, я...
— Я могу, — Лариса сложила руки на груди. — Но я не буду просто так выбрасывать почти два миллиона в бездонную яму твоих долгов, Вера. Я не благотворительный фонд для нерадивых родственников. У меня есть другое предложение. Раз уж мы попали в этот юридический капкан, выход из него будет только на моих условиях.
— На каких условиях? — Инна подозрительно прищурилась, ее голос стал жестким.
— Я выкупаю ваши доли. Прямо сейчас, — Лариса произнесла это четко, чеканя каждое слово. — Я закрываю долг Веры, полностью. А тебе, Инна, я выплачиваю... скажем, пятьсот тысяч рублей. Наличными. Это все, что я могу выдернуть из оборота без ущерба для своих счетов. Вы обе подписываете договор купли-продажи своих частей мне. Я становлюсь единоличным владельцем этого ада, снимаю арест и продолжаю проект. Без ваших воплей, без ваших помидоров и без ваших долгов.
— Пятьсот тысяч? — Инна ахнула, ее голос сорвался на крик. — Лариса, ты в своем уме? Моя доля по кадастру стоит минимум три миллиона! Ты хочешь купить мое право на этот дом по цене подержанной машины? Ты стервятник! Ты пользуешься тем, что Вера нас предала, а приставы стоят на пороге!
— А кто нас предал, Инна? — Лариса указала на приставов, которые уже вошли в дом и начали описывать мебель в гостиной. — Если я сейчас не выпишу чек, через месяц вы обе останетесь с дыркой от бублика. Участок уйдет с молотка за копейки, потому что обременение и долги отпугнут нормальных покупателей. Банк заберет свое, приставы — свое, а ты получишь такие гроши, на которые даже комнату в коммуналке не купишь. Мое предложение — это ваш единственный шанс уйти отсюда хотя бы с какими-то деньгами в кармане!
— Ты знала, — Вера посмотрела на Ларису с тихим ужасом. — Ты знала, что у меня проблемы. Ты ждала этого момента, когда мы будем в отчаянии.
— Я просто умею ждать, Вера, — отрезала Лариса. — И умею пользоваться обстоятельствами. Инна, ты подписываешь? Или ты хочешь посмотреть, как эти люди в форме наклеят бирки на мамину кровать и папино кресло?
— Нет! — Инна вдруг сорвалась с места, оттолкнув Ларису. — Нет! Я не продам тебе свою душу за пятьсот тысяч! Ты вырубила мой сад, ты растоптала все, что было мне дорого! Ты хочешь стать здесь барыней, чтобы выкинуть нас как ненужный хлам?
— Инна, не будь идиоткой! — закричала Лариса вслед сестре. — Посмотри на реальность! У нас десять дней!
— Пусть все горит синим пламенем! — Инна бросилась к старому сараю, стоявшему в густых зарослях малины, которые рабочие Ларисы еще не успели уничтожить.
— Инна, ты куда? — Вера побежала за ней, спотыкаясь о ветки. — Вернись!
Инна вбежала в сарай и с грохотом захлопнула тяжелую дверь. Через мгновение послышался металлический скрежет — она задвинула изнутри массивную щеколду.
— Инна, выходи! Не позорься перед государственными людьми! — Лариса подбежала к сараю и начала колотить в дверь кулаками. — Мы все обсудим! Я накину тебе еще пятьдесят тысяч, черт с тобой! Только выйди и не устраивай цирк!
— Не будет больше обсуждений, Лариса! — раздался из-за двери приглушенный, вибрирующий от гнева и слез голос Инны. — Я вижу тебя насквозь! Ты всегда нас ненавидела. Ты всегда считала нас балластом на пути к своему «красивому успеху». Ты радовалась, когда Вера влезла в эти займы, потому что знала — это твой билет в единоличное владение дачей!
— Инна Николаевна, откройте дверь, — пристав Петров подошел к сараю, сохраняя невозмутимое спокойствие. — Ваше поведение попадает под статью о воспрепятствовании законным действиям должностного лица. Мы обязаны произвести опись имущества внутри хозпостройки.
— А вы попробуйте войти! — выкрикнула Инна. — Слышишь, Лариса? Помнишь, папа всегда держал в сарае запас бензина для старой «Волги» и газонокосилки? Канистра стоит прямо здесь, у меня под ногами! Пробка уже откручена!
В воздухе на мгновение повисла такая тишина, что было слышно, как гудит шмель над раздавленными помидорами. Лариса побледнела, ее рука, занесенная для очередного удара в дверь, бессильно опустилась.
— Инна, ты что несешь... — прошептала Вера, оседая на траву. — Сестренка, не надо...
— Если вы сделаете еще хоть один шаг к этому сараю, — голос Инны стал пугающе ровным, — или если Лариса заставит нас подписать свои воборские договоры, я чиркну зажигалкой. Тут кругом сухое дерево, ветошь, опилки. Сарай вспыхнет за секунду, а от него и на дом перекинется. Вы же сами все вырубили, теперь огонь ничто не остановит!
— Она сумасшедшая... — Лариса обернулась к приставам. — Сделайте что-нибудь! Она же подожжет все!
— Женщина в неадекватном состоянии, — констатировал Петров, убирая планшет в сумку. — Мы не имеем права рисковать. Если есть угроза жизни или риск уничтожения имущества, процедура приостанавливается. Мы вызываем МЧС и полицию.
— Нет! Не надо полицию! — закричала Вера. — Инна, убери бензин! Мы уходим! Лариса, скажи им, чтобы они уехали!
— Уезжайте! — Инна снова закричала из-за двери. — Пока вы здесь — я не выпущу канистру из рук! Лариса, забирай своих людей и убирайся! И приставов своих забирай! Моя земля — моя правда! Если вы решили ее отобрать, вы получите только пепел! Посмотрим, сколько тогда будет стоить твоя доля! Пятьдесят копеек за килограмм углей?
— Пойдемте, — Петров махнул рукой своему напарнику. — Здесь явная угроза жизни. Пусть психологи с ней разбираются. Мы зафиксируем отказ в доступе и передадим дело в полицию.
Когда белая машина приставов медленно выехала за ворота и скрылась в пыли проселочной дороги, Лариса бессильно опустилась на старую скамейку у веранды. Ее холеное лицо казалось постаревшим на десять лет. Она смотрела на свои испачканные грязью ладони и мелко дрожала.
— Ты довольна, Инна? — крикнула она в сторону сарая. — Они уехали. Ты победила в этом раунде. Теперь к нам приедет наряд, тебя заберут в психушку, а Верины долги все равно никуда не денутся. Ты этого хотела? Чтобы нас опозорили на весь район? Чтобы о нас завтра в каждой газете написали?
— Я хотела, чтобы вы перестали делить то, что делить нельзя, — донесся тихий, изможденный голос Инны. — Уезжай, Лариса. Забирай свои чертежи и уезжай. Пока ты здесь со своими деньгами — здесь пахнет смертью. Я из сарая не выйду. Я буду здесь ночевать. И канистра будет открыта. Попробуй только привести своих рабочих завтра — я услышу первый же звук мотора.
— Мы не можем просто уехать! — Вера вскочила, ее голос сорвался на рыдания. — Лариса, мои долги! Коллекторы! Они же меня убьют!
— Значит, пусть убивают, — отрезала Инна. — Я больше не дам вам топтать эту землю. Мы все наказаны, Вера. И ты за свою жадность, и Лариса за свою гордыню, и я... за то, что позволила вам сюда вернуться.
Инна замолчала. Лариса посмотрела на разрушенный участок, на рыдающую Веру, на запертую дверь сарая, из-под которой отчетливо тянуло резким запахом бензина. Юридический капкан захлопнулся так плотно, что любое движение причиняло невыносимую боль. Сестры оказались заперты в своей ненависти, и единственным залогом их общей собственности теперь была угроза самосожжения.
— Это конец, — прошептала Лариса, закрывая глаза. — Мы все потеряли. Совсем все.
— Мы потеряли все еще в тот день, когда начали орать друг на друга на веранде, — отозвалась Вера, глядя на пустой горизонт, где еще вчера зеленели кроны их яблонь. — Когда решили, что папина дача — это просто актив, который можно распилить.
***
— Да гори оно все синим пламенем! Слышишь, Лариса? Давай, подноси свою зажигалку, Инна, чего ты ждешь?! Мне уже все равно! Пусть все сгорит — и мои долги, и ваши амбиции, и эта проклятая земля, которая нас всех рассорила! — Вера кричала так, что ее голос срывался на свистящий, животный хрип.
Она стояла посреди двора, освещенная лишь тусклым светом фонаря с соседнего участка, и ее тень бешено металась по изуродованной, перепаханной техникой земле. Она выглядела безумной: волосы растрепаны, лицо в подтеках туши и грязи, руки судорожно сжимают пустую сумку.
— Вера, замолчи! Ты не в себе, у тебя истерика! — Лариса попыталась сделать шаг к младшей сестре, протягивая руку, но та резко отпрянула, едва не повалившись на свежий пень от срубленной «Ласточки».
— Не подходи ко мне, бизнес-вумен! — взвизгнула Вера, скалясь в темноту. — Ты ведь этого ждала, да? Ждала, когда я окончательно рухну, чтобы торжественно выкупить мои кости? Тебе не нужна дача, тебе нужно было просто поиздеваться над нами! Насладиться тем, что ты — королева на белом коне, а мы — мусор под твоими копытами! А ты, Инна? Сидишь там в своем сарае с бензином... Давай, чиркай! Я хочу видеть, как это все превратится в пепел!
Дверь сарая медленно, с тягучим и зловещим скрипом открылась. На пороге появилась Инна. В ее руке все еще была зажата старая пластмассовая зажигалка, но кисть ее так сильно дрожала, что палец никак не мог попасть на кнопку. Лицо старшей сестры казалось мертвенно-бледным, почти прозрачным в ночной темноте. Она посмотрела на Веру, потом на застывшую Ларису, и в ее глазах больше не было прежней воинственной ярости — там поселилась бесконечная, черная, ледяная пустота.
— Вы слышите, как тихо стало? — прошептала Инна, и ее голос прозвучал страшнее любого крика. — Даже кузнечики в траве замолчали. Они боятся нас. Мы превратили это место в ад, девочки. В настоящий, беспросветный ад.
— Инна, положи зажигалку. Пожалуйста. Приставы уехали, никто ничего не подожжет, — Лариса глубоко выдохнула, стараясь придать своему голосу спокойствие, но он все равно вибрировал от напряжения. — Мы просто... мы просто все перешли черту. Давай без глупостей.
— Перешли черту? — Вера вдруг залилась страшным, сухим, лающим смехом. Она начала оседать прямо на землю, в ту самую грязь, где еще утром Инна высаживала свои элитные томаты. — Мы уничтожили все, что у нас было. Мама всегда говорила, что мы — ее три пальца на одной руке. Что если один отрежешь — всей руке будет больно до смерти. А мы сами себя искромсали. Сами, понимаете?
Вера начала рыдать. Это не были те аккуратные, почти театральные слезы, которыми она раньше выпрашивала у сестер деньги на очередные «дизайнерские курсы». Это был жуткий, утробный вой человека, который внезапно осознал, что он на самом дне и выхода нет. Она хватала руками землю, перемешанную со щепками яблонь, и прижимала ее к лицу, словно пытаясь впитать ее прохладу.
— Верочка... — Инна сделала нетвердый шаг к младшей сестре, напрочь забыв о своей канистре и бензине. — Верочка, встань. Ты же простудишься, земля уже ледяная, осень скоро.
— Да какая разница! — выкрикнула Вера сквозь судорожные рыдания. — У меня больше ничего нет! Те деньги, что я взяла под залог... их уже нет! Я отдала их за старые проценты, а новые капают каждую минуту! Те люди из конторы... они вчера звонили, они сказали, что если я не отдам долю, они придут к моим детям на линейку первого сентября! Я убила нашу общую память ради пары месяцев тишины! Я предательница, слышите?!
Инна подошла к ней и опустилась рядом на колени, не заботясь о том, что пачкает свой чистый халат. Она обняла Веру за плечи, и ее старый платок соскользнул в грязь. Лариса стояла поодаль, прислонившись к холодному столбу веранды. Ее дорогой льняной костюм был безнадежно испорчен, на туфлях налипли комья земли, но она этого не замечала. Она смотрела на своих сестер и впервые за долгие годы чувствовала себя не успешной «акулой бизнеса», а беспомощной, маленькой девочкой, потерявшей родителей в огромном лесу.
— Я ведь правда хотела как лучше, — тихо, почти неслышно произнесла Лариса, и ее голос впервые за вечер дрогнул. — Я думала, если здесь будет современно, если будет бассейн и этот гостевой дом, мы будем чаще видеться. Я думала, что деньги могут все исправить. Что можно просто выкупить у судьбы счастье и порядок. А я просто все разрушила.
— Порядок нельзя купить за деньги, Лариса, — ответила Инна, мерно покачивая рыдающую Веру, словно та снова была грудным младенцем. — Его можно только вырастить. Долго, терпеливо, год за годом. Как этот сад. А ты пришла с топором. И ты, Вера, пришла с жадностью.
Они просидели на этой изувеченной земле долго. Ночной холод пробирался под кожу, кусая за лодыжки, но никто не двигался. Постепенно истерика Веры сменилась тихими, редкими всхлипами. Лариса подошла и тоже села рядом, на поваленный, еще пахнущий свежим соком ствол «Ласточки». Три сестры сидели в тесном кругу руин своего прошлого, и над ними раскинулось равнодушное, холодное звездное небо, точно такое же, как тридцать лет назад, когда они были счастливы.
— Нам придется ее продать, — первой нарушила тишину Лариса. Ее голос звучал безжизненно, как звук лопнувшей струны. — Продать целиком. Чужим людям. Другого пути просто не существует.
Инна вздрогнула, словно ее ударили наотмашь, но промолчала, лишь крепче прижала к себе Веру.
— Другого выхода нет, — продолжала Лариса, глядя в пустоту перед собой. — Обременение от этой микрофинансовой конторы не даст нам сделать ни одного законного шага. А их проценты... они просто сожрут все имущество Веры и наши доли в придачу за пару месяцев. Если мы сейчас, завтра утром, найдем покупателя на весь участок, мы сможем закрыть все ее долги, выплатить штрафы и... и у нас останутся хоть какие-то копейки на руках.
— Копейки за папину землю, — прошептала Инна. — За место, где мы родились.
— Инна, если мы этого не сделаем прямо сейчас, сюда придут настоящие бандиты, — Вера подняла голову, ее лицо было серым, изможденным. — Они не будут жалеть старый сарай и твои воспоминания. Они просто вышвырнут нас всех, а дом сожгут ради страховки. Пожалуйста... Простите меня, если сможете. Я... я не хотела, чтобы так вышло.
— Ничего уже не вернуть, Вера, — Инна тяжело поднялась на ноги, помогая младшей сестре встать. — Сад мертв. Его больше нет. Дом осквернен нашими криками и ненавистью. Мама всегда говорила, что дом — это живое существо. Он все слышит. И он больше не хочет нас здесь видеть.
— У меня есть один знакомый риелтор, — Лариса тоже поднялась, механически отряхивая юбку от прилипших опилок. — Он занимается «сложными» объектами. Я позвоню ему прямо сейчас. Он привезет людей завтра к полудню. Мы... мы должны собрать вещи. Только то, что действительно дорого. Остальной хлам пусть забирают новые хозяева.
Остаток ночи прошел в странном, густом и тягучем молчании. Сестры не расходились по своим комнатам, словно боялись остаться наедине с собственными мыслями. Они сидели на крыльце веранды, закутавшись в старые пледы, пахнущие нафталином и пылью. Они не спорили, не обвиняли друг друга. Энергия конфликта была выпита до дна, оставив после себя лишь горький пепел в душах и невыносимую усталость в телах.
— Помнишь, как папа нас на багажнике старого велосипеда катал? — вдруг спросила Вера, всматриваясь в темноту вырубленного сада.
— Помню, — отозвалась Инна с едва заметной улыбкой. — Ты тогда всегда за Ларискину куртку держалась, зажмуривалась и визжала на каждой кочке. А Лариса сидела гордая, как королева.
— А я боялась, что папа устанет, — добавила Лариса, и в ее глазах блеснула непрошеная слеза. — Он же нас троих везти пытался. Смеялся, говорил: «Мои три грации, мой самый ценный груз».
Они замолчали, и в этой тишине отчетливо послышался вздох старого дома. Дерево остывало после жаркого дня, половицы скрипели под невидимыми шагами, словно дом сам прощался со своими непутевыми хозяйками.
На следующее утро, ровно в двенадцать, к воротам подкатил массивный внедорожник. Из него вышел плотный мужчина в кожаной куртке с коротким ежиком седых волос. Его звали Виктор. Он был из тех людей, которые видят в земле не корни, а только пятно застройки и подведенные коммуникации. Он быстро, по-деловому обошел участок, даже не удостоив взглядом поваленные яблони.
— Место неплохое, — бросил он через плечо Ларисе, сверяясь с какими-то цифрами в телефоне. — Газ по границе, электричество сорок киловатт, это хорошо. Дом, конечно, только под снос. Весь этот хлам я вывезу за пару дней, тут работы на одну смену бульдозера. Цена, которую мы обсудили по телефону, меня устраивает. Оформляем?
— Здесь были яблони, — тихо, почти шепотом произнесла Инна, стоя у крыльца с небольшим чемоданом. — Редкие сорта. Папа их из питомника Академии наук привозил.
— Да кому они нужны в наше время, — грубовато отмахнулся Виктор. — Сейчас все в горшках покупают, декоративное. Я тут все плиткой закатаю, сделаю парковку на три машины, газон рулонный. Будет чистота и порядок, а не этот бурелом.
Процесс подписания документов занял мучительно долгие два часа. Лариса работала быстро, ее рука не дрожала, когда она ставила размашистые подписи под договорами. Вера подписывала листы, даже не глядя на текст, ее глаза были красными и опухшими. Инна долго держала ручку над последней страницей, глядя на синюю гербовую печать, которая навсегда перечеркивала историю их семьи.
Когда все было закончено, Виктор, ставший полноправным владельцем, подошел к своей машине и достал из багажника набор инструментов.
— Ну, девчата, не буду вас задерживать, — бодро сказал он, явно довольный сделкой. — У меня бригада строителей через час будет здесь. Начнем демонтаж этой старой веранды, пока погода стоит.
Сестры стояли у калитки, сжимая в руках свои скудные пожитки. Инна прижимала к груди папин набор для резьбы по дереву, Лариса держала папку со старыми фотографиями, а Вера — мамину любимую шаль.
— Погодите-ка, — вдруг сказал Виктор, останавливаясь у входа. — Чуть не забыл. Эта рухлядь мне тут точно не понадобится. Имидж портит.
Он подошел к калитке и с силой рванул на себя фамильную табличку. Это была старая, потемневшая от дождей деревянная доска, на которой отец когда-то с любовью выжег: «Дача семьи Ивановых. Добро пожаловать». Табличка сопротивлялась, старые кованые гвозди со скрипом и скрежетом выходили из живого дерева, но через секунду она оказалась в руках Виктора.
Он, не глядя, швырнул ее в кучу строительного мусора, которая уже начала расти у забора прямо поверх раздавленных помидоров Инны.
— Все, — сказал он, отряхивая руки. — Теперь здесь будет объект «Зеленый берег — один». Солидное название для солидного места.
Сестры стояли у ворот и молча смотрели на эту табличку, лежащую в грязи лицевой стороной вниз. В этот момент каждая из них поняла, что вместе с этим куском дерева исчезло нечто гораздо более важное, чем право собственности. Их фамилия, их общая кровь больше не имели связи с этой землей. Они стали здесь абсолютно чужими, случайными прохожими.
— Поехали, — Лариса резко нажала на кнопку брелока, и ее сверкающая машина отозвалась коротким, бездушным электронным писком. — Нам здесь больше нечего делать. Совсем нечего.
— Деньги упадут на ваши счета завтра к полудню, — Вера посмотрела на старшую сестру снизу вверх, ища в ее глазах хоть каплю поддержки. — Инна, тебе же хватит на ту кухню, о которой ты мечтала?
— Хватит, Вера. На все теперь хватит, — бесцветно ответила Инна, не отрывая взгляда от дома, где в окне второго этажа уже мелькнул силуэт рабочего. — Только вот радости в этих деньгах... как в пепле. Вроде и есть они, а греть — не греют.
Они стояли у машин, но никто не решался сесть первым. Воздух вокруг был пропитан запахом гари, солярки и сырой, развороченной земли. Над участком кружило воронье, радостно предчувствуя скорое разрушение старой крыши.
— Ну, что... созвонимся на днях? — неуверенно спросила Вера, переводя взгляд с Ларисы на Инну.
Лариса ничего не ответила. Она надела свои огромные темные очки, полностью скрывая лицо от сестер, и села в салон своего внедорожника. Мотор мощно взревел, и машина плавно тронулась с места, обдав Инну и Веру облаком едкой пыли. Лариса не обернулась и не помахала рукой на прощание. Она просто исчезла за поворотом, увозя свою долю денег и свою часть вины.
Инна медленно, тяжело подошла к своей старенькой, выцветшей на солнце «Ладе», припаркованной на обочине.
— Инна, ты на меня все еще злишься? — Вера подбежала к ней, отчаянно хватая за рукав куртки. — Я же не хотела... Я все исправлю, я найду работу, я верну тебе эти деньги за яблони!
— Как ты это исправишь, Вера? — Инна посмотрела на нее с такой глубокой, бесконечной и тихой грустью, что Вера невольно замолчала. — Яблони не вырастают за один день из купюр. Папа не вернется на эту веранду. И мы... мы больше никогда не будем пить здесь чай из маминого самовара. Уезжай к своим детям, Вера. Живи, как знаешь. Только мне не звони. Я хочу забыть этот день. И этот запах.
Инна села в машину, мотор натужно зачихал, и старая «Лада» медленно поползла в сторону железнодорожной станции. Вера осталась стоять одна у ворот, в которых уже вовсю хозяйничали чужие люди. Она видела, как рабочие в оранжевых жилетах с грохотом срывают старые перила веранды — того самого места, где они когда-то играли в прятки.
Общие деньги, вырученные от продажи, не принесли счастья ни одной из них. Лариса вложила свою часть в новый амбициозный проект, который с треском провалился через полгода из-за кризиса, оставив ее с огромными долгами и в депрессии. Вера закрыла свои займы, но через пару месяцев снова ввязалась в сомнительную авантюру, окончательно разрушив свои отношения с выросшими детьми. Инна сделала дорогой ремонт в своей городской квартире, но новая кухня теперь казалась ей ледяным склепом, а по ночам ей постоянно снился шум яблоневых крон и запах антоновки, которой больше не существовало в этом мире.
Сестры больше не созванивались. Никогда. Дача семьи Ивановых стерлась с лица земли. На ее месте очень быстро вырос холодный типовой коттедж из пластика и серого бетона с бассейном прямо посередине участка. Новые хозяева так никогда и не узнали, что глубоко под их дорогой плиткой навсегда похоронены корни «Ласточки», а в земле все еще лежат осколки старых чашек, из которых когда-то три маленькие, счастливые девочки пили чай с малиновым вареньем.