Меня зовут Обуш Шед Тан Дефис Тори. Для своих — просто Тан. Или Танечка, если хозяева в хорошем настроении. Я ньюфаундленд. Коричневый. Шоколадный, если по-простому. Шерсть у меня густая, тёплая, цвета тёмного каштана, и, как говорят знающие люди, я очень фотогеничный.
Но это не главное. Главное — я философ. Я предпочитаю сначала подумать, а потом сделать. Или не сделать, если подумаю, что оно того не стоит.
В нашей семье есть ещё одна собака. Ярмут. Он же Яроша. Он же Ярошка. Он — ньюфаундленд чёрного цвета. И он — моя противоположность во всём. Если я — спокойствие и рассудительность, то он — ураган, тайфун и цунами в одном пушистом теле. Он говорит громко, много и всегда по делу — по крайней мере, он так считает. Я считаю, что из каждых ста его слов девяносто девять — это шум, которым можно заполнить пустоту, но лучше бы её не заполнять.
Так вот. Наш великий поход в город Пермь случился летом 2000 года. Мама (она же хозяйка, она же Елена — человек, который почему-то считает, что две собаки в доме — это нормально) объявила: «Мы едем на Чемпионат России по спасению на водах!»
Я в этот момент лежал на диване, свернувшись калачиком, и размышлял о вечном. Например, о том, почему миска с едой всегда стоит на полу, а не поднимается к морде автоматически. С точки зрения инженерии это же несложно. Шестерёнки, рычаги, нажатие лапой — и пожалуйста, обед подан. Но нет, человечество почему-то предпочитает усложнять простые вещи.
Яроша, услышав слово «спасение», взвился под потолок.
— Спасать?! Мы едем спасать?! Я готов! Я всех спасу! Мама, а далеко? А там вода есть? А меня похвалят? А Таньку меньше?
— Яроша, сядь на пол и дыши ровно, — спокойно ответила мама.
— Я не могу дышать ровно! Я переживаю! А что надо делать? А кого спасать? А всех подряд или выборочно?
Я вздохнул. Глубоко. По-ньюфячьи.
— Яроша, спасать — это не значит носиться и орать. Это значит — спокойно подплыть, дать человеку ухватиться за тебя и доставить его на берег. Это работа для интеллигентных собак.
— Я интеллигентный! — обиделся Яроша. — Я просто энергичный!
— Ты — энергетическая катастрофа, — уточнил я и закрыл глаза. До отъезда оставалось три дня. Надо было копить силы. Я чувствовал — они мне понадобятся.
Про то, как мы садились в поезд, я рассказывать не буду. Потому что это травматично. Скажу только, что мама использовала фразу «Нет ничего невозможного для человека с интеллектом» примерно раз в минуту. И что наш проводник, увидев двух ньюфаундлендов — одного коричневого и одного чёрного, — перекрестился. Сначала на меня, потом на Ярошу. Видимо, решил, что мы два разных уровня опасности.
— А они кусаются? — спросил он.
— Только если не дадут мяса, — честно ответила мама.
— Мама! — заорал Яроша. — Он думает, что мы кусаемся! А мы не кусаемся! Мы ласковые! Можно я его лизну?!
— Нет, Яроша.
— Ну хотя бы разок?!
— Нет.
Я лёг в углу купе, свернувшись коричневым клубком, и сделал вид, что я здесь случайно. Что я вообще не с ними. Что я — мебельный элемент, который забыли выгрузить. Если долго не шевелиться и не открывать глаза, может быть, жизнь станет тихой и размеренной.
Не стала.
На каждой станции, где платформы не было вообще, мама выводила нас гулять. «Вы же ньюфаундленды, — говорила она. — Вам надо размяться».
— Мама, — вежливо заметил я, когда мы прыгали с поезда в кусты. — Я, конечно, уважаю твою заботу, но прыгать с движущегося состава — это не разминка. Это экстрим.
— Не будь таким занудой! — крикнул Яроша, который уже успел вываляться в чём-то пахучем. — Это же приключение!
— Это клещ, Ярош. Ты приключение притащишь в купе и будешь чесаться.
— Ну и пусть! Зато весело!
Поезд шёл долго. Я спал, копил силы и мечтал о том дне, когда Яроша научится разговаривать шёпотом. Но, видимо, этот день наступит не скоро. Может быть, никогда. Чёрные ньюфаундленды, как я заметил, в принципе склонны к громкому самовыражению. Возможно, это связано с цветом шерсти. Нам, коричневым, это чуждо. Мы более сдержанные. Благородные. Шоколадные.
В Перми Нас встретил Саша Казаков. Добрый человек. Он стоял на платформе в пять часов утра и улыбался. Я сразу понял: этот знает, что делает. У него на лице было написано: «Я работаю с собаками и всё ещё люблю свою работу». Это многое говорит о человеке.
В лагерь мы приехали одними из первых. Место было — сказка. Сосны, река, воздух такой, что хочется дышать и дышать. Если вы ньюфаундленд — для вас рай выглядит именно так: много воды, много зелени и минимум асфальта.
Я одобрил место. Кивнул головой. Лёг на траву, и моя коричневая шерсть сразу слилась с прогретой солнцем землёй.
— Танька! Ты гляди! Река! — Яроша носился по берегу как угорелый. — Я буду спасать! Я буду самым лучшим спасателем! Меня все запомнят!
— Тебя запомнят, — вздохнул я. — Вопрос только — в каком контексте.
Первым делом была выставка. Я к выставкам отношусь философски: постоял, показал зубы, дал себя пощупать — и свободен. Судьи оценили мой корпус, мою шерсть, мой благородный профиль. Я был само спокойствие.
Но для Яроши это был звёздный час.
Он вышел в ринг с таким видом, будто ему принадлежит вся Пермская область. Он шёл, задрав голову, распушив хвост, и улыбался судьям своей фирменной наглой улыбкой. И — о чудо! — его назвали лучшим представителем породы.
Я видел, как у него в голове что-то переключилось. Как будто лампочка зажглась: «Я — лучший. Я — Чемпион. Мне всё можно».
И вот тут началось самое интересное.
А потом Начались занятия по спасению на водах.
Инструкторы — Ирина Уткина и Ирина Габова — были профессионалами высокого класса. Они подходили к каждой собаке индивидуально, терпеливо объясняли, показывали, поощряли. Но они не знали главного: они еще не знали Ярошу.
Первый день. Команда: «В воду!»
Все собаки послушно зашли в реку. Глаша — сука Г-Анна Мария Даанич, с которой мы приехали, — работала как часы. Чётко, спокойно, без лишних движений. Я тоже зашёл. Вода была прохладной, приятной. Я поплыл, чувствуя, как моя коричневая шерсть намокает и становится тяжёлой, но это было приятное ощущение — настоящее, рабочее.
Яроша стоял на берегу и смотрел на воду так, будто перед ним не река, а раскалённая лава.
— Яроша, в воду! — скомандовала мама.
— Не-а.
— Яроша, это команда.
— Я сказал — не-а. Ты меня не заставишь.
— Яроша, ты ньюфаундленд!
— Я Чемпион! Чемпионы не мокнут!
Я плыл и краем глаза наблюдал за этим цирком. Мама пыталась затащить Ярошу в воду. Яроша упирался всеми четырьмя лапами и орал так, будто его режут.
— Спасите! Убивают! Насилие над личностью! Я в комиссию по правам человека буду жаловаться! То есть по правам собак!
Инструктор Ирина сказала:
— Может, заносить его? — На руках — и в воду. Прямо так, с визгом.
И они занесли. Яроша зашёлся в такой истерике, что, наверное, его было слышно в соседней области. Он бил лапами по воде, фонтанировал брызгами и продолжал орать:
— Вы пожалеете! Я вам припомню! Я всем расскажу! Меня нельзя топить! Я породистый!
Но вода есть вода. Через тридцать секунд Яроша, к своему глубочайшему удивлению, обнаружил, что он не тонет. Более того — плавать он умеет. И даже неплохо.
Он замолчал. Перестал бить лапами. И поплыл. С достоинством оскорблённого аристократа.
— Ну вот, — сказала мама, выдыхая. — А ты не хотел.
— Я не хотел процесс, — обиженно ответил Яроша, вылезая на берег. — Я хотел, чтобы меня уговаривали.
Я к этому моменту уже сделал два заплыва и лежал на берегу, суша шерсть. Я чувствовал себя нормальным ньюфаундлендом. Рабочим. Спокойным. Коричневым и уверенным в себе.
Глаша работала как робот. Команда — она в воду. Команда — она плывёт к «утопающему». Команда — она буксирует на берег. Идеально. Профессионально. Я зауважал эту суку.
А Яроша после первого заплыва вдруг понял, что вода — это не страшно. И даже весело. Но признаться в этом он не мог — надо было сохранять лицо. То есть морду.
Поэтому он каждый раз закатывал концерт перед заходом в воду, а потом, оказавшись в реке, плыл с довольной мордой, получая удовольствие.
Инструкторы только переглядывались.
— Постоянный шарм при выходе в залив, — сказала одна из них, смеясь.
Я потом узнал, что Яроша получил специальный приз именно с такой формулировкой. «За постоянный шарм при выходе в залив». Если честно, это идеальное описание его подхода к жизни.
Теперь про меня. Потому что я тоже заслуживаю внимания. Хотя я никогда не буду орать об этом на весь лагерь. Я просто расскажу — спокойно, с достоинством, как и подобает коричневому ньюфаундленду с родословной.
У меня не всё получалось сразу. Я, как любой уважающий себя ньюфаундленд, сначала думал. А зачем? А надо ли? А что мне будет, если я сделаю? А что будет, если не сделаю? И главное — на фиг мне это надо?
Мама переживала. Она думала, что я вообще откажусь работать. Но я не мог её подвести. Она столько в меня вложила. И потом — Ирина Уткина и Ирина Габова смотрели на меня с такой верой... Как будто я уже всё умею. Как будто я — лучший.
И я решил: попробую. Медленно. Вдумчиво. Без суеты.
Первые заплывы давались тяжело. Я плыл, но не до конца понимал, что от меня хотят. «Плыви к утопающему!» — кричали мне. А я думал: «А вдруг он не хочет, чтобы его спасали? Вдруг он просто купается? Надо же уважать личное пространство...»
Мама говорила, что я слишком много думаю. Но, простите, я ньюфаундленд. Думать — моя работа. Если не буду думать я, кто будет? Яроша? Он в это время будет разбираться с котом.
Но постепенно я втянулся. Команда — заплыв. Буксировка. Сдача «утопающего» на берег. Я начал понимать, что это за работа. И она мне понравилась. Потому что в ней есть смысл. Ты не просто плаваешь — ты спасаешь жизнь. Даже если «утопающий» — это инструктор в жилете, который делает вид, что тонет.
Когда закончились соревнования, я занял шестое место в личном зачёте на Чемпионате России по ССВ. Шестое — из скольких? Я не считал. Но мама плакала от счастья. А это главное.
— Танечка, — шептала она, обнимая меня за мою мокрую коричневую шею. — Ты молодец. Ты настоящий спасатель.
Я лизнул её в щеку. Мол, мам, ну что ты, это ведь просто работа. Но внутри было тепло. Даже теплее, чем после заплыва.
А теперь самое смешное.
Когда чемпионат закончился, когда все экзамены были сданы, когда награды розданы, Яроша вдруг подошёл к маме и ткнулся носом в её руку.
— Мам, — сказал он. — А можно я сейчас сам? Просто так?
— Что — сам?
— Спасу кого-нибудь. По-настоящему. Не по команде.
Мама удивилась, но разрешила. И Яроша поплыл. Сам. Без принуждения, без ора, без истерик. Он доплыл до «утопающего» — это была Филатова Марина, инструктор, — и аккуратно отбуксировал её на берег. Всё чётко. Всё профессионально.
А потом вышел из воды, отряхнулся и сказал:
— Вот. Теперь я тоже спасатель. Но вы меня не заставляйте больше. Я сам. Когда захочу.
Я посмотрел на него и впервые за всю поездку почувствовал что-то вроде уважения. Уважения пополам с недоумением.
— Ярмут, ты мог это сделать с первого дня.
— Знаю. Но я хотел интриги.
— Интриги? — переспросил я.
— Ну да. Чтобы все думали, что я не умею. А я вдруг — раз! — и умею. Это же красиво!
— Это идиотизм, — сказал я.
— Это харизма! — обиделся Яроша. — Ты просто завидуешь, потому что ты серьёзный и занудный.
— Я не занудный, — возразил я. — Я вдумчивый.
— Одно и то же!
Мы стояли на берегу. Солнце садилось. Река блестела золотом. Где-то в лагере пахло гречкой с тушёнкой. Ярмут был мокрый, счастливый и абсолютно невыносимый.
Но, знаете что? Он был прав. Он устроил шоу. Он заставил всех поволноваться, посмеяться, поаплодировать. И в конце - он всё сделал правильно.
Потому что ньюфаундленды, даже самые невыносимые, всегда делают то, что должны. Просто некоторым нужно сначала доказать всем, что они - чемпионы. Даже если чемпионам иногда лень заходить в воду.
В поезде обратно Яроша спал, положив голову мне на бок. Он устал. Мы оба устали. Я чувствовал, как его чёрная мокрая голова тяжело давит на мою коричневую спину, но я терпел. Иногда философия — это умение терпеть даже неудобства ради братского покоя.
- Танька, - пробормотал он сквозь сон. - А мы молодцы?
- Мы молодцы, - ответил я.
- И я не тупой?
- Ты не тупой. Ты - артист. Это другое.
- Спасибо... - и он засопел.
Я смотрел в окно на проплывающие леса, поля, маленькие станции с табличками «Кулига», «Верещагино», «Менделеево»... И думал.
Мы - ньюфаундленды. Нас называют медведями, тюфяками, ленивыми диванами. Говорят, что мы плохо дрессируемся, долго думаем, не слушаемся команд.
Но знаете что? Мы просто не видим смысла делать то, что нам кажется глупым. А когда видим смысл - мы работаем лучше любой овчарки. Потому что мы не механические исполнители. Мы - думающие существа. И каждое наше действие - это осознанный выбор.
Мама сказала, что главный вывод из этой поездки такой: «Чемпионы России тоже умеют плавать. И не только стоять в ринге как плюшевые игрушки».
Я с этим согласен.
Но я добавлю от себя: «Чемпионы России - особенно чёрные - умеют ещё и делать вид, что они не умеют плавать, ровно до того момента, пока это не станет эффектным финалом. А коричневые Чемпионы просто молча делают свою работу и получают шестое место. Что тоже неплохо».
Шестое место. Приз «За шарм». Воспоминания на всю жизнь.
И самое главное - мы были вместе.
А для собаки это - и есть главная награда.
P. S. Наш проводник, который крестился при посадке, на выходе из поезда почесал меня за ухом и сказал: «Хорошие у вас собаки. Воспитанные. Только один громкий очень». Я посмотрел на него и подумал: «Это ты ещё не слышал, как он ноет по утрам. У него любимая песня - про то, что гулять пора».
Но вслух ничего не сказал. Я же воспитанный. И коричневый. А это обязывает.