Моя жизнь — это диалог глухих. Я хотел бы свидетельствовать, сказать о войне, с которой вернулся. А журналистов, засыпающих меня вопросами, интересуют только голливудские сплетни. Что не мешает мне быть благодарным Голливуду за то, что он допустил меня, француза, в высшие лиги.
Со мной теперь не только иначе разговаривают, но даже сами американцы спешат работать со мной. По возвращении из Вьетнама я обнаружил на письменном столе предложения, поступившие от главных Major Companies. Они предлагают мне снять пять или шесть фильмов, обещающих стать самыми значительными в наступающем году.
Я также вновь встретился с Анни Жирардо. Причём не в фильме. Готовя «Жить, чтобы жить», я был убеждён, что настало время нашей встречи. Я рассматривал эту встречу с чисто кинематографической точки зрения. Мы не знали, что жизнь уже вынесла нашу встречу за скобки киномира и соединила нас в любви.
Наша история, по иронии, напоминает сюжет фильма «Жить, чтобы жить». Я оказался в роли Монтана, разрываясь между Кристиной — моей женой, с которой продолжал жить, и Анни, которая ещё была замужем. Мне кажется, что я приговорён к подобному положению. Не так давно я разрывался между Жанин и Кристиной. Это пересечение путей породило «Жить, чтобы жить». Я не знаю, какой фильм породит этот новый трепет сердца.
Как бы то ни было, теперь всё гораздо сложнее, ибо Анни слишком известна, чтобы наша связь оставалась в тайне. Она вошла в мою жизнь через парадный вход. То есть через объектив моей камеры. Анни первой влюбилась в меня. Я снимал её на протяжении недель. Я постоянно видел её крупным планом. Я видел её так, как не видел никто. Моё положение режиссёра позволяло мне говорить Анни о безумно интимных вещах, о которых не посмеешь сказать собственной жене.
Её прелесть, её талант, её ум ослепляли меня гораздо сильнее, чем других, потому что я занимал самое удобное место. Не влюбиться в Анни было бы противоестественно. Я, само собой разумеется, снимал её с любовью, и эта любовь не прервалась, когда я перестал её снимать.
Моя жизнь, наверное, получилась бы не такой запутанной, если бы женщины моей жизни не пересекались с женщинами моих фильмов. Но об этом не стоит даже мечтать. Я понимаю, что так будет всегда. Я никогда не умел отделять мою профессиональную жизнь от частной. Я не способен на это, и я не хочу этого. Некоторым это удаётся. Не знаю, как они ухитряются.
Это во многом из-за Анни я в первый — и, надеюсь, в последний — раз набил морду журналисту.
По упомянутым выше причинам наша связь не была простой. Поэтому первое время мы встречались тайком. Однажды, когда нам пришла мысль (не очень удачная) поехать в Довиль и «спрятаться» в отеле «Гольф», мы, выходя из лифта, нос к носу столкнулись со знаменитым светским хроникером Эдгаром Шнейдером. Он, звезда всего Парижа, с равным успехом свирепствовал как на страницах журнала «Жур де Франс», так и на волнах радиостанции «Эроп I».
Явно в восторге оттого, что он нас застукал, Шнейдер заранее собирает свой мёд с нашей любовной идиллии. Но, учитывая все обстоятельства, я прошу его, как об одолжении, забыть — один раз не в счёт — о своей профессии журналиста и пощадить нашу личную жизнь.
— Но иначе и быть не может! — восклицает он. — За кого ты меня принимаешь? Может быть, в нашей профессии и встречаются паршивые овцы, но друг есть друг. По-моему, существует нечто гораздо более святое, чем обязанность информировать. Ты можешь рассчитывать на моё молчание. Я даю тебе моё честное слово...
После этой волнующей тирады о нравственной строгости и журналистской этике он уходит, клянясь нам всеми богами, что унесёт с собой в могилу нашу тайну.
Поверившие ему, хотя и лишь наполовину (слишком хорошо мы знаем этого типа), на следующее утро мы с Анни слушаем «Эроп I». Эдгар Шнейдер начинает свою хронику с громогласного заявления:
— Анни Жирардо и Клод Лелуш наслаждаются безмятежной любовью! Не далее как вчера в Довиле я встретился с ними в роскошном отеле «Гольф»..
Я разъярён тем сильнее, что ещё слышу его вчерашние обещания. Я бросаюсь к телефону и дозваниваюсь до него.
— Эдгар, — обращаюсь я к нему дрожащим от гнева голосом, — ты больше, чем мерзавец! Я всегда уважал прессу и признавал за ней право критиковать мои фильмы. Но сейчас речь идёт о моей личной жизни. И ты дал мне слово! Ты — позор журналистики!
Он пытается протестовать, но я продолжаю:
— Слушай меня внимательно: я не стану гоняться за тобой. Но в тот день, когда мы встретимся, будет это через неделю или через десять лет, я клянусь тебе, что ты станешь первым журналистом, которому я набью морду!
Прошло три или четыре года...
Однажды вечером в компании Шарля Жерара и Лино Вентуры я отправился на стадион в Коломб, чтобы присутствовать там на матче за звание чемпиона мира, в котором должны встретиться боксёры Жан Клод Бутье и Карлос Монсон.
Между прочим, когда мы пробирались между машинами, Лино нас предупредил:
— Берегите ваши бумажники, парни: в этот вечер все карманники при деле!
В тот момент, когда мы усаживаемся рядом с рингом, потрясённый Лино обнаруживает, что задний карман его брюк вырезали бритвой, а его бумажник сперли!
После матча мы втроём отправились ужинать в очень модный ресторан «Режинская», где Режина зарезервировала нам столик.
И через два стола от нашего, в обществе полдюжины сотрапезников, сидел... Эдгар Шнейдер!
При виде его во мне вновь зажглась потухшая ярость. К тому же только что я смотрел настоящий бокс. Это может вызвать известные желания. Тем более что для Анни последствия той истории оказались чудовищными из-за её мужа Ренато Сальватори.
Весь ужин хроникер поднимает бокал в мою честь, расточает мне дружеские знаки и жесты, как будто ничего и не произошло.
Я отвечаю подчёркнутым презрением.
Объясняю ситуацию моим соседям по столу и сообщаю им, что твёрдо намерен испортить им вечер, поскольку скоро начнётся мой боксёрский матч.
— Ты с ума сошёл, — говорит Лино, — это старая история. Брось...
Я непоколебим. Но обещаю подождать до конца ужина.
Расплатившись по счёту, оба моих друга благоразумно улизнули, предпочитая не вмешиваться. После этого я решительным шагом подхожу к столу Эдгара Шнейдера и спрашиваю у окружающих:
— Вам не стыдно ужинать с этой сволочью?
Не ожидая ответа, я хватаю его бокал шампанского и выплёскиваю Эдгару в лицо!
Эдгар Шнейдер, одновременно удивлённый и разъярённый, инстинктивно вскакивает. Собравшись с силами, я тут же наношу ему мощный удар справа, который разбивает ему надбровную дугу!
Он падает, обливаясь кровью.
Сдержав обещание, я эффектно удаляюсь.
Но этим дело не ограничилось.
Эдгар Шнейдер, который отделался наложением восьми швов, подаёт на меня в суд за умышленное нанесение ему побоев и увечий. Он считает себя изуродованным, что в его случае влечёт за собой серьёзный профессиональный ущерб.
— Дело принимает дурной оборот, — предупреждает меня мой адвокат мэтр Робер Бадэнтер. — Избить журналиста — это хуже, чем избить полицейского.
В суде я снова сталкиваюсь с хроникером, который намеренно сохраняет на лице следы моих «насильственных действий». К несчастью для него, Шнейдеру пришла недобрая мысль их преувеличить, заявив председателю суда, что я избил его с помощью кастета!
Это явная ложь. Но если ему поверят, я рискую — приговор будет суровым. Взбешённый, я вплотную подхожу к Эдгару Шнейдеру и пристально на него смотрю.
— Эдгар, ты можешь поклясться, глядя мне прямо в глаза, что у меня был кастет? — спрашиваю я.
Он теряется... Не решается ответить... Это не ускользает от председателя суда.
— Господин Шнейдер, ваши долгие колебания свидетельствуют не в вашу пользу, — заявляет он. — Господин Лелуш, я приговариваю вас к символическому штрафу в один франк.
Клод Лелуш, Баловень судьбы - М. Вагриус. 2003. с. 114-118