— Куда ты собралась, Лариса? У матери криз, скорую только час назад отпустили, а ты на праздник поедешь?
Антон стоял в дверях спальни, скрестив руки на груди. На нем была помятая домашняя футболка. Мой чемодан стоял у его ног. Я смотрела на мужа и чувствовала, как в горле застревает ком. До поезда оставалось два часа.
— Антон, моей маме сегодня шестьдесят, — тихо сказала я. — Юбилей. Там все родственники приедут, ресторан заказан. Я полгода эту поездку планировала. Мы же договорились, что ты побудешь с Зинаидой Петровной выходные.
— Мало ли о чем мы договаривались. У нее давление двести на сто двадцать было. Врач сказал — предынсультное состояние. Ей покой нужен, уход, а мне на работу надо, у нас сдача объекта. Ты предлагаешь мне мать бросить? Или сиделку на два дня нанимать за бешеные деньги?
Я опустила глаза. На экране телефона светился электронный билет до Самары. Билет, который я купила еще в феврале.
— Я могу сварить бульон и оставить таблетки на тумбочке, — мой голос дрогнул. — Антон, я не могу не поехать. Мама ждет. Я единственный ребенок.
— Ничего страшного - подождет. День рождения — это просто дата. У нее таких дат еще десяток будет. А мать у меня одна, и она может умереть. Если для тебя салаты в ресторане важнее жизни человека, то я вообще не понимаю, с кем живу все эти десять лет.
Он развернулся и ушел на кухню, громко шаркая тапочками. Я осталась стоять в коридоре. В квартире пахло корвалолом и непроветренным унынием. Я подошла к чемодану, взялась за холодную пластиковую ручку и отпустила.
***
Звонить маме было самым тяжелым. Я заперлась в ванной, включила воду, чтобы Антон не слышал, и набрала номер. Гудки шли долго. На фоне заиграла музыка, послышались голоса родственников.
— Ларочка, доченька, ты уже на вокзале? — голос мамы был радостным, суетливым. — А я тут родственников встречаю. Дядя Миша приехал.
— Мам... — я прижала телефон плотнее к уху. — Мам, я не приеду.
На том конце повисла тишина. Музыка стала казаться невыносимо громкой.
— Что случилось? Заболела? Антон?
— У Зинаиды Петровны гипертонический криз. Скорая была. Антон на работу уходит, ее нельзя оставлять одну. Врачи сказали, предынсультное.
Мама тяжело вздохнула. В этом вздохе не было злости, только бесконечная, привычная усталость.
— Понятно. Ну, что поделать, дочка. Раз предынсультное, конечно, надо остаться. Не чужие ведь люди. Мы тут сами справимся. Ты главное не расстраивайся, слышишь? Здоровье важнее.
Мы поговорили еще минуту. Я сбросила вызов, положила телефон на край раковины и посмотрела в зеркало. Глаза покраснели. Я умылась холодной водой, вытерла лицо жестким полотенцем и вышла из ванной.
Антон уже оделся. Он стоял в прихожей, завязывая шнурки.
— Я позвонила маме. Я остаюсь.
Он даже не поднял головы.
— Ну и правильно. Хоть капля здравого смысла должна быть. Таблетки на столе, давление меряй каждые три часа. Свари ей что-нибудь легкое, диетическое. Вечером буду.
Хлопнула входная дверь. Я осталась одна стоять в коридоре.
***
В комнате свекрови были задернуты плотные шторы. Зинаида Петровна лежала на спине, укрытая одеялом до самого подбородка. На тумбочке батареей выстроились упаковки с таблетками, стоял стакан с водой.
— Зинаида Петровна, — позвала я. — Давайте давление измерим.
Она медленно, со стоном повернула голову. Лицо у нее было бледное, глаза полуприкрыты.
— Ох, Ларисочка... Голова как чугунная. Шумит все. Думала, помру сегодня ночью. Спасибо, что не бросила старуху. Антон сказал, ты к матери своей собиралась. Прости, что так вышло.
— Ничего страшного. Давайте руку.
Я обернула манжету тонометра вокруг ее дряблой руки. Аппарат зажужжал, накачивая воздух. Цифры на экране побежали вверх. Я смотрела на них и чувствовала тупую пустоту. 135 на 85. Нормальное давление для ее семидесяти лет.
— Сто тридцать пять, — сказала я вслух. — Криз миновал.
— Это таблетки действуют, — слабым голосом отозвалась свекровь. — Но внутри все дрожит. Слабость страшная. Ты бы мне супчика сварила, Лариса. Только не жирного. Из индейки.
Я пошла на кухню. Достала из морозилки кусок индейки, бросила в кастрюлю. Почистила морковь, лук. Время тянулось невыносимо медленно. На часах было двенадцать дня. Сейчас поезд уже подъезжал бы к Сызрани. Я могла бы пить чай из стаканов в подстаканниках, смотреть в окно на весенние поля в предвкушении вечера. В сумке, во внутреннем кармане, лежал плотный конверт. Пятьдесят тысяч рублей — премия, которую я откладывала полгода. Я хотела подарить маме путевку в санаторий.
Бульон закипел. Я сняла пену, убавила огонь. В квартире стояла мертвая тишина, прерываемая только тиканьем настенных часов.
Весь день прошел в унылой рутине. Я носила свекрови чай с ромашкой, мерила давление, которое упорно не хотело подниматься выше 140. Зинаида Петровна вздыхала, жаловалась на покалывание в пальцах, просила поправить подушку, закрыть форточку, потом открыть форточку. Я делала все молча. Чувство вины перед мамой съедало меня изнутри, но я старалась не думать об этом. Предынсультное состояние — это не шутки. Антон прав. Если бы с ней что-то случилось, пока я ела салаты в ресторане, я бы себе этого не простила.
***
В восемь вечера я вымыла посуду, протерла плиту и села за кухонный стол. Налила себе остывшего чая. Свекровь спала — по крайней мере, из ее комнаты не доносилось ни звука уже часа полтора. Антон написал короткое сообщение: «Задержусь. Как мать?». Я ответила: «Спит. Давление в норме».
Я взяла телефон и открыла мессенджер. Тетя прислала фотографии с банкета. Мама в красивом бордовом платье, с прической, улыбается, держа в руках букет роз. Но глаза грустные. Я долго смотрела на эту фотографию, увеличивая мамино лицо. Сердце болезненно сжалось.
Около девяти часов я решила проверить Зинаиду Петровну. Решила дать вечернюю таблетку от давления для профилактики, как предписал врач со скорой.
В коридоре было темно. Я шла тихо, в одних носках. Дверь в спальню свекрови была приоткрыта на ладонь. Из щели падал на паркет желтый свет от настольной лампы.
Я протянула руку, чтобы толкнуть дверь, но замерла.
Из комнаты доносился голос. Не слабый, не стонущий. Нормальный, бодрый голос Зинаиды Петровны.
— ...Да говорю тебе, Валька, все отлично прошло! — свекровь тихо, но заливисто рассмеялась.
Я убрала руку от ручки. Подошла вплотную к щели.
Зинаида Петровна сидела на кровати. Подушки были высоко взбиты. На ее коленях стоял планшет, с экрана которого на нее смотрела ее давняя подруга Валентина. А на прикроватной тумбочке, отодвинув в сторону коробки с таблетками, стояла пузатая бутылка армянского коньяка. Рядом — маленькая рюмочка.
Свекровь взяла бутылку, ловко открутила пробку и плеснула в рюмку темную жидкость.
— Ну, твое здоровье, Валюша.
Она выпила, зажмурилась, выдохнула и откусила дольку лимона с блюдечка, которое, видимо, прятала под кроватью.
— Зин, ты смотри там, не переборщи, — донесся из динамика скрипучий голос Валентины. — А то невестка унюхает.
— Да она на кухне сидит, как мышь под веником, — отмахнулась свекровь, поправляя волосы. — Переживает, наверное. А лекарства по графику она уже все мне дала.
— А Антон что?
— А что Антон? Это же он все и придумал. Звонит мне вчера днем с работы. Мам, говорит, выручай. Лариска собралась своей матери на юбилей полтинник везти. Деньжищи какие! А у нас машине ремонт нужен, коробка передач летит. Я, говорит, ей запретить не могу, она эти деньги со своих премий копила, но из семьи такие суммы отдавать — глупость. Надо ее дома оставить.
Я перестала дышать. Пальцы на ногах заледенели от соприкосновения с паркетом.
— И ты что? — рассмеялась Валентина в планшете.
— А я что? Я с утра скорую вызвала. Сказала — голова кружится, тошнит. Врачи приехали, давление померили — сто пятьдесят. Для меня вообще норма, я кофе перед этим крепкого кружку выпила. Они мне таблетку под язык сунули и уехали. А Антошка ей с порога: предынсультное, предынсультное! Сумку из рук вырвал. Она и поплыла. Слезы глотает, а билет сдала.
Свекровь снова засмеялась, на этот раз громче.
— Ой, Зинка, ну вы даете, — Валентина на экране качала головой. — А деньги-то она отдаст Антону?
— Куда денется. Завтра он ей скажет, что ремонт срочный, в долги влезать неохота. Поплачет и отдаст. Мы семья или кто? Все в дом должно идти. А то ишь, матери на гулянки по пятьдесят тысяч раздаривать. Обойдется ее мать.
Я отступила на шаг назад. Пол под ногами не скрипнул.
В голове было пусто. Ни гнева, ни истерики. Только физическое ощущение тошноты и ледяной холод, разливающийся от груди к рукам. Я развернулась и пошла на кухню.
Села на табуретку, пытаясь осознать то, что сейчас услышала.
Я вспомнила, как Антон кричал на меня утром. Вспомнила его слова про «салаты в ресторане» и «мать у меня одна». Вспомнила, как варила эту чертову индейку, как мерила давление, как извинялась перед мамой. И как откладывала по пять-десять тысяч в месяц, чтобы порадовать маму.
А они просто разыграли спектакль. Ради коробки передач.
***
Я встала. Подошла к шкафчику, достала свой паспорт. Потом зашла в нашу с Антоном спальню. Открыла шкаф, вытащила свой чемодан — тот самый, который утром Антон заставил меня бросить в коридоре. Он так и стоял наполовину собранный. Я быстро доложила туда косметичку, зарядку, пару свитеров. Застегнула молнию. Щелчок показался мне самым громким звуком в квартире.
Я надела джинсы, водолазку. Накинула легкое пальто.
Затем достала мобильный телефон и набрала 112.
— Скорая служба, слушаю.
Я откашлялась. Голос звучал ровно и спокойно.
— Здравствуйте. Мне нужна скорая.
— Что случилось?
— Моя свекровь. У нее утром был гипертонический криз, врачи сказали — предынсультное состояние. А сейчас у нее, кажется, острый психоз на фоне сосудистого приступа.
— Опишите симптомы, — голос диспетчера стал строже.
— Она заперлась в комнате. Достала откуда-то алкоголь, пьет коньяк. Разговаривает сама с собой, точнее, с пустым экраном планшета, смеется. Несет бред про какие-то коробки передач и заговоры. Я боюсь к ней заходить, она ведет себя неадекватно. Алкоголь после криза — это же опасно?
— Адрес? — быстро спросил диспетчер.
Я продиктовала адрес.
— Бригада выехала. Не вступайте в контакт с больной, если она агрессивна.
Я положила телефон в карман. Выкатила чемодан в прихожую. Обулась в кроссовки.
Ждать пришлось недолго, минут пятнадцать. Все это время из комнаты свекрови доносилось приглушенное бормотание — видимо, она продолжала жаловаться Валентине на жизнь. Я стояла в темном коридоре, прислонившись к стене, и смотрела на входную дверь.
Раздался звонок. Я сразу открыла.
На пороге стояли трое. Двое крупных мужчин в синей форме с чемоданчиками и женщина-фельдшер.
— Кто вызывал? Психиатрическая бригада.
— Я вызывала, — я шагнула назад, пропуская их в квартиру. — Проходите. Она там, в дальней комнате.
— Давно началось? — спросил один из врачей, оценивающе оглядывая коридор.
— Около часа назад. Утром давление было двести. Вызывали скорую. Сейчас пьет крепкий алкоголь, галлюцинации, бред. Я очень боюсь, что она себе навредит.
— Понятно. Ждите здесь.
Мужчины прошли по коридору. Женщина-фельдшер пошла за ними.
Я стояла у двери и слушала.
Дверь в спальню распахнулась.
— Добрый вечер. Скорая психиатрическая помощь, — громко сказал врач.
Раздался звон — видимо, от неожиданности Зинаида Петровна уронила рюмку.
— Вы кто такие?! — взвизгнула свекровь. — Вы как сюда попали?!
— Успокаиваемся, гражданочка. Убираем бутылку.
— Какую бутылку?! Пошли вон из моей квартиры! Лариса! Лариса, кто это?!
— Больная дезориентирована, агрессивна. Запах алкоголя присутствует. Зрачки расширены, — профессиональным, скучным тоном продиктовал врач. — Гражданочка, без резких движений. Вы после гипертонического криза алкоголь употребляете. С кем вы сейчас разговаривали?
— С Валей! По планшету! Вы что, с ума сошли?!
— Планшет выключен, гражданочка. (Видимо, Валентина, услышав врачей, быстро отключилась). Так, собираемся. Поедем в отделение, прокапаем, обследуем. На фоне сосудистого спазма у вас делирий.
— Какой делирий?! Я здорова! Уберите от меня руки! Антон!! Антоша!!
Началась возня. Послышался звук падающего стула.
— Фиксируй ее, Петрович, она буйная. Держи руки. Феназепам готовь.
— Пустите меня! Я не сумасшедшая! Я просто невестку обмануть хотела! Мы с сыном спектакль разыграли, чтобы деньги не отдавать! Вы не понимаете! У Антоши коробка передач летит.
— Бред ущерба, конфабуляции, — спокойно констатировал врач. — Кладите на носилки.
***
Я дождалась когда бригада увезла свекровь в больницу.
Затем открыла входную дверь, выкатила чемодан на лестничную клетку и тихо захлопнула за собой дверь квартиры. Повернула ключ в замке два раза и бросила его в почтовый ящик.
Вызвала лифт. Пока кабина ехала на пятый этаж, я достала телефон, нашла контакт «Антон» и нажала «Заблокировать». Затем открыла приложение банка и перевела все свои оставшиеся сбережения с нашей общей карты на свой личный счет, который открыла давно и о котором муж не знал.
Лифт звякнул, открывая двери. Я зашла внутрь.
На улице было прохладно. Пахло мокрым асфальтом и приближающимся летом. Я подошла к краю тротуара, открыла приложение такси и вбила пункт назначения: «Железнодорожный вокзал». Машина подъехала через три минуты.
Я закинула чемодан в багажник, села на заднее сиденье и назвала вокзал.
— До Самары сегодня еще есть поезда? — спросила я водителя.
— Ночной уходит через полтора часа, — ответил он, глядя в навигатор. — Успеем.
— Отлично. Едем.
Я откинулась на спинку сиденья и посмотрела в окно. На экране телефона светилось сообщение от мамы: «Доченька, жаль, что тебя нет. Люблю тебя».
Я набрала ответ: «Мам, не скучай. Я еду. Буду утром».
Машина тронулась, увозя меня прочь от дома, в который я больше никогда не вернусь. Впереди была долгая ночь в поезде, горячий чай в подстаканнике и новая жизнь, в которой справедливость наконец-то восторжествовала.