Майские праздники только начались, а наша кухня уже пахла не шашлыками, а грозой. Чугунная сковорода с тефтелями в сметанном соусе глухо стукнула по столу так, что дрогнули ложки в подставке.
— Илюша, милый, ты когда в последний раз наши семейные фотографии пересматривал? Или в паспорте графа «жена» для тебя стала просто красивой виньеткой? — Галина уперла руки в бока. Фартук в горошек сидел на ней, как бронежилет перед боем.
— Галя, ну хватит, — Илья виновато покрутил хлебную горбушку. — Верка — сестра. Она сейчас в таком положении... без угла, без надежды. Кровь-то не водица.
— Ой, не надо мне про «кровь-водицу»! — Галина села напротив и прищурилась. — Ваша Верка уже три года кочует по съемным хатам. Потому что последнюю двушку, которую ей наша покойная свекровь оставила, она «проинвестировала» в курсы по открытию женской энергетики через хотьбу по углям. Теперь она, видите ли, хочет обрести «корни». За счет нашей с тобой квартиры, Илья?
За окном Первомай вовсю красил тополя в зеленый, а в нашей трешке на окраине зрел скандал, достойный пера Островского. Только вместо приданого — квадратные метры.
Галина прожила с Ильей почти четверть века. За эти годы она выучила язык его вздохов: от «я купил только хлеб» (и два килограмма карасиков) до нынешнего «я хочу отдать свою долю Верке». Квартира — их общее детище. Ипотеку выгрызали десять лет: без курортов, без новых шуб. Галина до сих пор помнит, как покупала сыр по акции «два по цене одного», чтобы накопить на первый взнос.
— Пап, а если ты отдашь тете Вере комнату, она к нам переедет? — из-за двери высунулась дочка Света, жуя печенье. — У меня и так половину шкафа занимают твои рыболовные журналы. А у нее, говорят, коллекция фэн-шуйских колокольчиков. Я не хочу спать под звон!
— Никто никуда не переезжает, — буркнул Илья, но глаза у него забегали, словно мыши по крупе. — Это просто... бумажка. Чтобы у Верки появилась прописка. И уверенность в завтрашнем дне.
— Уверенность в завтрашнем дне? — Галина аж поперхнулась воздухом. — Уверенность — это когда в холодильнике есть кастрюля щей и под подушкой лежит заначка на черный день. А не когда ты отрываешь жирный кусок от чужой семьи, прикрываясь высокими словами.
Сын Дима, которому только что стукнуло семнадцать, не отрывался от телефона, но уши его горели.
— Мам, я вообще не понимаю. Если тетя Вера сюда впишется, мне придется съехать к бабушке в общагу? Потому что моим репетиторам по физике некуда будет сесть.
— Не дождется, — отрезала Галина. — Илюша, слушай сюда: Верка завтра приходит на переговоры. Ты сказал.
— Сказал, — Илья кашлянул в кулак. — Она хочет обсудить детали... По-родственному.
— По-родственному? — Галина почувствовала, как внутри закипает тот самый праведный гнев, который в старых фильмах заканчивался битьем посуды. Но Галина была женщиной современной. Она улыбнулась. Страшно так. — Пусть приходит. Я как раз хотела сделать перестановку. И крупногабаритный хлам выкинуть.
Всю ночь Галина не спала. Она ворочалась с боку на бок и прокручивала в голове цифры. Четыре собственника: она, Илья, Света и Дима. Ее доля — ее крепость. А доля Ильи — его личное дело. Но жить потом с Веркой в одном сортире?
Она вспомнила, как свекровь, царствие небесное, завещала той самой Верке однушку на окраине. А та променяла ее на «трансформационный тренинг» где-то в Подмосковье. Вернулась без денег, без жилья, зато с твердой уверенностью, что вселенная ей обязана.
— Ну вселенная — вселенная, — прошептала Галина в подушку. — А мои квадратные метры — мои.
Утро встретило ее запахом хлорки и лимонной кислоты. Галина драила ванную так, будто готовила операционную. Кафель скрипел от обиды.
— Света! Убери свои лосины с батареи! Дима! Вынеси мусор, пакет уже дышит и размножается! — командовала она.
Верка явилась ровно в полдень. На ней было длинное платье из переработанного льна, пахло от нее ладаном и почему-то кислой капустой. В руках — веточка полыни.
— Мир вашему дому и чистая карма, — пропела Верка, пытаясь обнять Галину через порог.
— Карма — кармой, а тапки снять — закон, пол только помыт, — Галина ловко увернулась от объятий. — Проходи, «инвестор». У нас сегодня дегустация борща и тяжелых разговоров.
За столом повисла тишина, густая, как кисель. Илья нервно разливал компот, попадая мимо стаканов. Верка сидела с лицом святой, которую вот-вот распнут за идею.
— Галочка... — начала Верка сладким, как патока, голосом. — Ты же женщина мудрая. Понимаешь — я сейчас в периоде «пересборки». Мне нужна опора. Клочок земли. Пусть на бумаге. Я просто буду знать, что у меня есть ДОМ.
— Пересборка? — Галина нарезала хлеб толстыми ломтями. — Это когда ты два года обещаешь найти работу, но каждый раз «вибрации не совпадают»? Знаешь, милая, опора бывает не только юридической, но и бетонной. Хочешь — я дам тебе телефон бригадира на стройке? Там опора — железобетонные плиты. И зарплата каждый месяц.
— Но Илья же согласился! — Верка обиженно надула губы. — Он сказал, что в его семье всегда помогают.
— В нашей семье помогают деньгами на такси и кастрюлей супа в гостинец, — Галина посмотрела на мужа. — А не ампутацией жилплощади. Илюша у нас вообще человек-душа. Он и шубу с себя снимет, если попросить красиво. Но квартира, Верочка, наша общая. И ремонт в коридоре я делала собственной спиной. Шпаклевкой дышала, как партизан.
— Я буду платить за коммуналку! — гордо воскликнула Верка. — Честно, по счетчикам!
— Чем? — Галина искренне удивилась. — Ты сейчас, кажется, «раскрываешь денежный канал». А «Мосэнерго» по каналам не принимает платежи. Им нужны рубли. Или ты начнешь расплачиваться энергетическими практиками? Они у тебя какие — «аффирмации на тепло»?
Илья покраснел, как помидор.
— Галя, я уже слово дал. В среду идем к нотариусу.
И тут в Галине что-то щелкнуло. Не сломалось — переключилось. Она вдруг улыбнулась той улыбкой, от которой у мужа обычно начиналась икота.
— Хорошо. Значит, играем по-крупному. Раз ты, Илья, решил, что доли — это разменные монеты для раздачи родственникам, я тоже хочу поиграть.
— В каком смысле? — Илья замер с вилкой у рта.
— В прямом. Сейчас же звоню своей маме, Зое Петровне, — Галина взяла телефон. — У нее в своей двушке трубы текут, а коммунальные службы не вызывают. Ей одной тяжело. Я ее забираю. На СВОЮ долю.
Верка поперхнулась компотом.
— Зою Петровну? Которая курит «Приму» и рассказывает, как в молодости выгнала из общаги трех алкашей голыми руками?
— Ага, её, — кивнула Галина. — Родная кровь, между прочим. И ей тоже нужна «опора» и «заземление». Кстати, Илюша, твой кабинет освободишь. Переезжаешь в комнату к Диме. Там кровать двухъярусная. Будешь спать на верхнем ярусе, космонавта изображать.
— Это шантаж, — прошептал Илья.
— Это справедливость, — парировала Галина. — А знаешь что? Пойду дальше. Ту дачу, которую мы снимаем на лето в Скотопырьевке, я переоформляю на приют для такс. Ну, собачки же тоже хотят дачу! Им скучно в городе.
— Ты с ума сошла, — выдохнула Верка. — Где мы все будем жить?
— Как-нибудь. В тесноте, да не в обиде. Зато с родными душами, — Галина звякнула вилкой. — Кстати, Верочка, завтра жду тебя к девяти утра. У нас генеральная уборка лоджии.
— Зачем? — Верка испуганно захлопала глазами.
— Как зачем? Ты же теперь «совладелица»! А на лоджии банки с вареньем девяносто восьмого года, ящик битого кафеля и старые лыжи. Половина этого добра — твоя зона ответственности по закону. Понесешь на помойку. А потом — едем закупать смеситель в ванну, он течет. С тебя три тысячи. Твоя доля, твои расходы.
— У меня сейчас нет наличных... — протянула Верка, теряя свойственно «просветленное» выражение лица.
— Ничего, мы в поток изобилия войдем, — усмехнулась Галина. — Или займешь у «чувства защищенности», которое тебе Илья подарит. Илья, ты же не против? Ты хотел семейной помощи — получайте, помогайте.
Илья выглядел так, будто проглотил ежа. Он переводил взгляд с жены на сестру, и в его глазах происходила битва «хорошего сына» и «затюканного мужа».
— Верка... может, правда, подождем? — робко спросил он. — Ну, пока Галина не позвонила Зое Петровне на самом деле...
— Ты обещал! — заверещала сестра.
— Я обещал подумать, — вдруг твердо сказал Илья. — А подумав, понял, что Галина права. Ты, Вер, если хочешь жилья — иди работай. Или выходи замуж за богатого. А наша семья — это Галина, Света и Дима. Ты для нас родственница, но не член семьи.
Верка вскочила, опрокинув стул.
— Да вы черствые сухари! Меркантильные обыватели! Я хотела как лучше для всех, а вы...
— Лучше не бывает за чужой счет, — спокойно сказала Галина. — Иди, Вер. Ищи свой «родной угол» в другом месте. А нам тут своих проблем хватает.
Верка вылетела, хлопнув дверью так, что с люстры упала кисточка. В кухне воцарилась тишина. Только сковородка еще шипела.
Илья долго сидел, уставившись в кружку. Наконец, вздохнул:
— Я позвоню нотариусу завтра утром. Отменю всё.
— Молодец, — Галина погладила его по голове. — А теперь — мой руки и иди чинить кран. А то я решу, что Верка права и нам всем нужна «перезагрузка» в виде командировки мужа к теще на месяц.
Илья послушно побрел в ванную. Галина выдохнула.
Казалось, буря миновала. Она достала из морозилки запасную кастрюлю с борщом и уже хотела звать детей ужинать, как в дверь снова позвонили. Но не так, как обычно. А длинно, требовательно, через каждые три секунды.
— Илюша, выйди, — позвала Галина. — У нас фейс-контроль.
В коридоре за дверью стояла не одна Верка. С ней был какой-то мужчина в помятом костюме, с лицом вечного афериста и с огромным фиолетовым чемоданом на колесиках. На чемодане красовалась наклейка: «Я — магнитит для удачи!».
— Это мой коуч по жизненному партнерству, Марк, — гордо заявила Верка, пихая мужика вперед. — И он подтвердит, что я имею право на комфорт.
— Марк, вы ветеринар? — участливо спросила Галина через дверную цепочку. — Или психиатр? Нет? Тогда по какому праву вы приперлись в час ночи с чемоданом, похожим на труп в целлофане?
— Уважаемая, — заскрипел Марк масляным голосом. — Мы должны зафиксировать факт вашего сопротивления добровольному волеизъявлению мужа...
— Какого мужа? — Галина повернулась к Илье. — Илюша, ты им еще и доверенность настрочил? Ты в своем уме?
Илья, бледный, стоял с гаечным ключом в руке.
— Я... я просто подписал какую-то бумажку на кухне, когда она приезжала на Новый год... Думал, шутка...
— Шутка удалась, — кивнула Галина и, резко распахнув дверь, вышла на лестничную клетку. — Слушайте вы, «партнеры по жизни». У нас законная приватизация, четверо собственников. Согласия всех на вселение третьих лиц нет. Убирайтесь по-хорошему, пока я не вызвала полицию и не сказала, что вы пытаетесь похитить гаечные ключи.
— Я сестра! — топнула ногой Верка. — Кровная!
— А я теща, кровная, — вдруг раздался голос из-за спины Галины. — И я уже здесь.
Все обернулись. На лестнице, ведущей с первого этажа, появилась грузная фигура Зои Петровны. За ее спиной стоял сосед дядя Витя с раскладушкой.
— Галя, дочка, я как чувствовала, — громыхнула Зоя Петровна, поднимаясь. — Сказала Витьке: вези меня, чует мое сердце, золовка гадить полезла. И вот они, красавцы. А ну, брысь отсюда!
Верка и Марк попятились. Чемодан с наклейкой «магнит для удачи» застрял между перилами, Марк запнулся и рухнул прямо в фикус соседей, который стоял на площадке.
— Проклятье на ваши метры! — закричала Верка, удирая вниз. — Карма вас сожрет!
— Карма сожрет того, кто чужую квартиру считает своей, — спокойно ответила Зоя Петровна. — Илюша, иди сюда, дай руку. Я к вам на майские. С огорода. И не рыпайся.
Илья грохнулся на пуфик в прихожей.
— Галя... теща... правда останется?
— Правда, — кивнула Галина, помогая матери снять пальто. — Но на неделю. А потом ты, Илья, за свой счет покупаешь ей новый смеситель и проводишь интернет. В качестве моральной компенсации за ту бумажку, которую ты подписал «в шутку».
— А тетя Вера больше не придет? — спросила Света, выглядывая из комнаты.
— Придет, если захочет лечиться, — вздохнула Галина. — Но лечить мы будем ее в поликлинике по месту прописки. А прописка у нее — увы! — не наша квартира.
Зоя Петровна уже нарезала на кухне сало и разливала рассол из банки.
— А помнишь, Галя, — сказала она, гремя огурцами, — как твоя свекровь вечно мне твердила: «Зоя, не лезь в чужие семьи»? А я молчала. А надо было лезть. Сразу бы этому олуху мозги вправила на берегу.
— Мама, Илья больше не будет, — улыбнулась Галина. — Правда, Илюша?
Илья сидел, уткнувшись в телефон. Он молча открыл приложение нотариуса и нажал «отменить запись».
— Всё. Нет никакой дарственной. Нет Верки в документах. Есть только вы, мои... боевые подруги.
— То-то, — Зоя Петровна стукнула кулаком по столу так, что подпрыгнули тефтели. — А теперь — ужинать. Завтра у нас план: Галина с тобой едет в банк снимать запрет с ипотечных обременений, Света делает уроки, а ты, Илья, едешь со мной на дачу — полоть грядки. В наказание.
— Но... у меня рыбалка, — пискнул Илья.
— Рыбалка будет, когда я скажу, что твоя голова на место встала, — отрезала теща.
Вечером того же дня, когда майский дождь мыл окна, а на кухне мирно храпела Зоя Петровна (развалившись на диване, который Илья так мечтал оставить для своих «книг по бизнесу»), Галина вышла на балкон.
Она смотрела на мокрые крыши и думала о том, какая же это сложная штука — семейное счастье. Это не замок из песка. Это крепость из компромиссов, железобетонных аргументов и иногда — маленькой, но честной женской хитрости.
— Мам, а если бы тетя Вера не сдалась? — спросил Дима, подойдя сзади. — Ты бы правда пустила сюда бабушку с боевым прошлым?
— Правда, — усмехнулась Галина. — И она бы научила вашего отца уважать чужой труд. А заодно и вашу тетю — добывать хлеб не медитацией, а нормальной лопатой.
Она погладила сына по голове. За стенкой звякнул ключом Илья, уходящий чинить тот самый кран, который капал с прошлого лета. Снизу донесся голос Светы: «Бабушка, расскажи, как вы в молодости председателя колхоза выгнали!»
«Жизнь, — подумала Галина, — она такая: пока горячие тефтели и холодное "ну, я дурак, прости", любые "золовки" и "коучи" — это просто шум за дверью. Главное — вовремя этот шум распознать и не пустить на порог. И помнить: твой дом — это твоя территория. И ни одна "кровная фиалка" не имеет права высасывать из него соки».
Она вернулась в комнату, обняла мужа (который уже просил прощения двадцать седьмой раз за час) и тихо сказала:
— Налей чаю. Завтра новый день. Без Верки, зато с нами.
Семья — это не доли и метры. Это когда все свои. А остальные — пусть ищут просветления где-нибудь подальше от ваших заборов.