Это были не ложные схватки. Их она проживала уже три дня, привыкла к ним, тренировочным, научилась дышать, ходить кругами по кухне, гладить огромный живот и говорить туда: «Ну тише, тише, мы ещё не собрались».
Но сейчас, в три пятнадцать ночи, она проснулась от того, что кровать под ней была мокрая и холодная.
Она лежала и смотрела в потолок целую минуту, пока мозг переваривал информацию. Это не она. Она не могла. Это воды. Отошли воды...
— Господи, — сказала она в пустоту. — Господи, только не сейчас.
Муж был в Москве. Она — в маленькой съёмной квартире в Подольске. Машины не было. Роддом — в соседнем дворе, она туда ходила пешком на все осмотры. Идти всего три минуты, но сейчас, когда вставать было страшно, а надо было, эти три минуты превратились в недостижимое.
Она села.
Пол качнулся.
Живот вдруг стал каменным — одна сплошная волна боли, которая накатила и не отпускала. Схватка точно была не тренировочная, а самая настоящая.
— Надо звонить, — сказала она вслух, чтобы не сойти с ума от тишины.
Телефон лежал на тумбочке. Она потянулась — и чуть не упала. Схватка скрутила так, что мир погас. Когда отпустило, на лбу была испарина, а сердце колотилось где-то в горле.
Она дотянулась и набрала мужа.
— Алло? — сонный голос. — Ты чего не спишь? Что...
— Воды отошли, — выдохнула она. — Я рожаю.
— ЧТО? — он сел в трубке. — Я сейчас… я первым поездом… через четыре часа… Ты «скорую» вызвала?
— Сейчас вызову.
— Вызывай сразу! И не ложись! Лежать нельзя, когда воды отошли, слышишь? Врач говорила.
— Слышу. Помню.
Она нажала отбой. Набрала «103».
— Скорая помощь. Что у вас?
— Воды отошли. Срок сорок недель. Схватки.
— Адрес?
— Улица Кирова, дом двадцать три, квартира сорок четыре.
— Бригада выехала. Ждите. А лучше спускайтесь вниз, чтобы не терять время...
Она положила телефон. Схватка накатила снова — такая сильная, что её вывернуло набок. Она упала на четвереньки прямо на мокрую простыню и завыла. Тихо, в подушку, чтобы никто не слышал. Потому что кричать было некому. Не было мамы, которая прибежит и скажет «всё хорошо». Не было мужа, который сожмёт руку. Не было никого.
В подъезде было темно. Свет на лестничной клетке не горел уже полгода, и жильцы привыкли ходить с фонариками на телефонах. Она вышла из квартиры с сумкой, собранной ещё месяц назад и стала медленно спускаться пятого этажа, держась за перила и останавливаясь на каждой лестничной площадке, чтобы пережить очередную накатывающуюся схватку.
На третьем этаже она села прямо на бетонные ступеньки, упёрлась лбом в колени и завыла. Громко, потому что сил не осталось, только боль и страх. Потому что ей было тридцать два года, она была взрослая женщина, а чувствовала себя маленькой девочкой, которую бросили одну в тёмном страшном мире.
— Девушка, вы чего?
Совсем рядом раздался старый и скрипучий голос.
Она еле подняла голову и увидела над собой старуху, маленькую, согнутую, в синем халате и тапочках на босу ногу. Дверь в свою квартиру она оставила открытой, и беременная сразу уловила запах борща и старых кошек.
— Рожаю, — выдавила она.
Старуха посмотрела на её живот.
— Одна? — спросила старуха.
— Одна.
Старуха помолчала секунду. Потом вернулась в квартиру, достала с вешалки старенький пуховый платок, накинула на плечи поверх халата и сказала, включив откуда-то взявшийся фонарик:
— Пошли. Я с тобой.
— Не надо, — прошептала она. — Я сама...
— Не спорь, — сказала старуха. — Я троих родила. Пошли, говорю. Я буду рядом.
И они пошли. Медленно.
Старуха держала её под руку своей сухой, костлявой рукой. На второй площадке схватило так, что она закричала. Старуха не испугалась. Просто прижала её к себе — её пуховый платок пах нафталином и чем-то давним, бабушкиным, — и сказала:
— Терпи, дочка. Терпи. Сейчас. Уже скоро.
Они вышли на улицу в четыре часа утра. Было темно. Шёл мелкий противный снег. Скорая уже стояла у подъезда — белая машина с мигалкой и два парня в синей форме с носилками.
— Почему не открываете домофон? — крикнул один. — Мы как должны пройти?
— Она рожает, а вы глупые вопросы задаёте? — старуха вдруг выпрямилась и стала выше. — Помогите, чего стоите!
Парни подхватили её и уложили на носилки. И уже в машине, когда дверца захлопнулась, она успела увидеть, как старуха стоит на тротуаре — в ночнушке, в тапочках, с платком на плечах, под снегом, маленькая, сухонькая. И машет ей рукой.
— Будь здорова! — крикнула старуха.
Машина тронулась.
Они успели.
Она родила в четыре пятьдесят. Мальчика.
А через четыре дня она вернулась из роддома. С мужем, который примчался следующим утром и сетовал на так некстати обрушившуюся командировку. И когда они поднимались к себе, она попросила его пойти в квартиру олному, а сама остановилась на третьем этаже. И позвонила в дверь, откуда все еще пахло борщом.
Дверь открыла та самая старуха, увидела её со свёртком и заплакала.
— Заходи, — сказала она. — Заходи, милая. Я борщ сварила. Будешь? И пелёнки у меня остались, чистые, из ситца. Посмотри, вышитые вручную. И распашонки...
Она улыбнулась, кивнула и вошла.
Она сидела на кухне в маленькой квартирке, пила чай из треснутой кружки, кормила мальчика и смотрела на старухины руки. Костлявые и морщинистые. Те самые руки, которые в четыре утра крепко держали ее на лестнице...
— А вас как зовут? — спросила она.
— Валентина Петровна я, — ответила старуха. — А тебя?
— Лизой.
Мальчика назвали Валей, в честь Валентины Петровны. И Лиза вместе с мужем и сыном часто приходили к ней в гости.
Через год Валентина Петровна умерла, тихо, во сне, и Лиза ходила на кладбище каждое воскресенье и каждый раз приносила на могилку борщ. Ставила тарелочку на маленький холмик и говорила:
— Спасибо.
За то, что не прошла мимо. За то, что в три часа ночи, когда страшно и больно, оказалась рядом.
А. П.