Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с тем выражением лица, с каким античные философы созерцали закат цивилизации. Перед ним лежал свежий номер газеты, и взор его, затянутый дымкой экзистенциальной грусти, скользил по заголовкам.
– Мир, – шептал он, поправляя пенсне, – есть лишь совокупность болевых импульсов, которые мы, в гордыне своей, именуем бытием.
Его мысли текли плавно и благородно. Он размышлял о феномене анальгезии – этом божественном милосердии природы, лишающем человека способности чувствовать физическое страдание. Платон Пантелеймонович представлял себе медицинские атласы, где описывались механизмы блокировки рецепторов: от простого подавления синтеза простагландинов периферическими анальгетиками до глубокого воздействия на опиоидные структуры мозга.
«Как это тонко, – думал он, – когда нейрон, готовый возопить от раны, вдруг затихает, окутанный химическим забвением. Анальгезия – это высшая форма стоицизма, достигнутая через аптечный пузырек».
В этот момент за соседним столиком случилось досадное происшествие: молодая дама в шелковом шарфе, потянувшись за сахаром, неловко задела чашку. Горячий латте выплеснулся ей на руку. Дама вскрикнула, ее лицо исказилось.
Платон Пантелеймонович вздрогнул. Вид женского смятения подействовал на него как смычок на расстроенную скрипку. Он приподнялся, но не для того, чтобы подать салфетку. В его глазах вспыхнул недобрый, маслянистый огонек.
– Сударыня, – начал он, и голос его из бархатного баритона стал превращаться в вязкий сип. – Вы сейчас познали лишь поверхностное раздражение дермы. А ведь могли бы и вовсе ничего не почувствовать, кабы в организме вашем сработал механизм эндогенной анальгезии. Это, знаете ли, когда мозги сами вырабатывают опиаты, чтоб не так тошно было подыхать. Но природа – она ведь сука избирательная...
Он подошел ближе, нависая над дамой. Прежний лоск слетал с него, как старая штукатурка.
– Вы вот сейчас от боли морщитесь, губки свои кривите. А ведь боль – это что? Это сигнал. И баба, она вообще создана, чтоб эти сигналы принимать. Вот взять ту же анальгезию при родах – это ж чистый обман! Вкалывают вам в позвоночник всякую дрянь, блокируют нервные корешки, и вы лежите, как бревна, никакой отдачи, никакого, понимаешь, натурального содрогания. А я всегда говорил: настоящая девка должна быть чувствительной.
Платон Пантелеймонович облизнулся, его взгляд сполз с ошпаренной руки дамы на ее декольте.
– Вы думаете, я про медицину? Я про жизнь! Какая радость в этой вашей анальгезии, если она мешает прочувствовать всю сочность момента? Это ж как жрать через презерватив. Вот раньше бабы были – от одного взгляда в пот кидало, а сейчас все обколются своими блокаторами и ходят, как мороженые хеки. А ведь самое сладкое – это когда она от каждого тычка взвизгивает, когда кожа горит, и никакая химия не спасет от того, что я ей сейчас в ухо нашепчу. Ты, милочка, руку-то не дуй, ты представь, как бы ты извивалась, если б я тебе сейчас не про рецепторы затирал, а зажал бы в углу, где никакой анальгин не поможет заглушить то, как у тебя коленки затрясутся...
Дама, побледнев от ужаса и забыв об ожоге, схватила сумочку и пулей вылетела из кафе.
Платон Пантелеймонович грузно опустился на стул. Он тяжело дышал, потирая вспотевшую шею.
– Совсем народ науку не уважает, – проворчал он, глядя на брошенную газету. – А ведь я ей про высшее благо рассказывал. Про блокировку синапсов. Эх, ни образования у людей, ни темперамента... одни рефлексы остались.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях эксцентричного Платона Похотливого.