#пятиэтажка
Музыка била по голове, будто диковинный гном-садист с металлическим прутом. Среди шумных хмельных и в принципе занятых своими делами людей, Дина остро почувствовала одиночество. Почему все сразу не чувствуют, как ей больно? Равнодушные твари.
В его дурацких шортах и невнятной серой футболке (тоже его), в тапках для сауны, она решительно продиралась на улицу. Там прохладно, там остынет голова, перестанет болеть, на улице же где-то минус тридцать? Термометр у входа в отель заиндевел еще в начале вечера.
Волосы, мокрые после бассейна, сразу превратились в сосульки. Под ногами начал хрустеть яркий морозный снег - будто ломали маленькие льдинки. А голова болела так, будто сейчас лопнет, и оттуда брызнет вся эта музыка, танцы и его "у Светы грудь шикарная, я с ней поеду домой". Со Светой, конечно, не с грудью.
Света ржала весь вечер, выглядела ярко, уверенно. Она громко рассказывала, что не носит лифчик, никогда, и озорно посматривала вокруг, а Олаф будто специально наклонился к Дине и сказал: поеду сегодня к ней, она мне показывала уже грудь". И подмигнул, будто смешно пошутил.
И все смешалось: темная челка Светы, его футболка, в которой она плавала, потому что забыла купальник, музыка из громадных старых колонок. Дина пошла спать, через парковку, в уютный манящий пушистый сугроб на берегу озера.
— Ты куда?! — крикнул кто-то. Норфолк и Зеровольф курили между машин. Голос был удивлённый, почти весёлый. Они думали, что это шутка.
Она не ответила. Голова перестанет болеть. Всё перестанет.
Пальца рук и ног начали ныть. Зато музыка стала отдаленным стуком. Приятно. Сейчас можно будет уснуть.
— Эй! Ты что творишь?! — это уже кричал Стас. Его голос неприятно резал слух.
Она не повернула головы. Стас подлетел, схватил её за плечи. Она вырвалась — слабо, но упрямо.
— Отпусти… Я просто полежу. Голова болит.
— Ты замерзнешь нахуй! — он уже кричал в панике.
Она чуть посопротивлялась. Тело не слушалось. Стас позвал ещё кого-то. Вдвоём они скрутили её, как ребёнка. Она почувствовала, как тапочки слетели с ног, как снег сыплется за шиворот. Её понесли обратно к отелю — босую, в ледяной футболке, с волосами, которые противно топорщились, чуть ли не звенели.
В холле её поставили на ноги. Она дрожала. И Олаф все-таки подошёл. Обнял. И пытался быть заботливым. А Света давно уже укатила с другими, так хорошо. Этой яркой Свете было непонятно, что такого в Олафе, вот дура то, уехала со спортивным улыбчивым брюнетом. Она пошла уехать, ничего же не держало.
А Дина даже не знала, как реагировать, когда он внимательный. Он не отходил от нее далеко, говорил что-то, врал. Но это все равно.
Утром они ехали в Макдональдс. Бикмакошная - так Олаф говорил. Она сидела на переднем сиденье в его толстовке, которая пахла им, и ела горячий маффин с яйцом. Солнце било в глаза. Голова почти не болела.
Олаф выглядел довольным, балагурил неловко, ну чисто батя выпивший решил рассмешить детей. Она смертельно сильно любила его нелепости и редкую проволочную бороду на круглом подбородке.
Она смотрела на него и улыбалась — тихо, по-детски счастливо. Время сжалось в звенящее "только сейчас".
Всё было хорошо.
Он был рядом.
Она выиграла.
Пусть даже такой ценой.