— Значит, ты мне отказываешь?! Родной матери?!
Надежда Павловна стояла в дверях кухни, сложив руки на груди. Маленькая, с химической завивкой, которую она делала каждые два месяца в одной и той же парикмахерской на Советской. Глаза — острые, как булавки.
Света не обернулась. Продолжала перекладывать посуду в сушилке — тарелка, тарелка, кружка.
— Мам, я не отказываю. Я говорю, что сейчас не могу.
— Не можешь! — Надежда Павловна прошла в кухню, встала у стола. — Сорок восемь лет я тебя растила, ноги сбила, пока в ясли бегала! А теперь — не могу!
— Я работаю до шести. Каждый день. Ты знаешь.
— Знаю я твою работу! Сидишь за компьютером, чаёк попиваешь!
Света поставила последнюю кружку, повернулась.
— Мама. Тебе нужно перекрасить потолок в коридоре?
— Нужно!
— Найми кого-нибудь. Я дам денег.
— Денег! — Надежда Павловна всплеснула руками. — Чужих людей пускать в квартиру? Чтобы они у меня всё потаскали? Нет уж. Ты дочь или не дочь?
Свету это слово — дочь — накрывало каждый раз одинаково. Как старым одеялом. Тяжёлым, в котором задыхаешься, но выбросить нельзя.
— Хорошо. В субботу.
— В субботу у Ленки день рождения!
— Тогда в воскресенье.
— В воскресенье я в церковь хожу!
Света посмотрела на мать. Та стояла и ждала. Не просила — требовала. Привычно, как дышала.
— Мам, когда тебе удобно?
— Мне удобно было три недели назад! Я тебе три недели говорю!
Это началось не три недели назад. Это началось, когда Свете было двенадцать и мать пришла к ней в комнату со списком на листке: что прибрать, что сварить, что занести соседке. Тогда это называлось «помочь по дому». Потом — «пока я на работе». Потом — «ты же рядом».
Сейчас Свете было сорок один. Рядом — десять минут на маршрутке.
Муж Серёжа как-то сказал: ты для неё не дочь, ты ресурс. Света тогда обиделась. Сейчас перекладывала в уме его слова и не находила, где он ошибся.
Она приехала в пятницу вечером, потому что мать позвонила в половину восьмого и сказала, что «совсем плохо».
— Что случилось?
— Давление.
— Вызови врача.
— Скорую? Чтобы потом счёт прислали?
— Участкового, мама. Это бесплатно.
— Участковый придёт через неделю. Ты приедешь или нет?
Серёжа смотрел из коридора. Молча. Только поднял бровь.
Света взяла сумку.
В квартире у матери пахло жареным луком и валерьянкой. Надежда Павловна сидела на диване вполне бодро, листала телевизионную программу.
— Как давление? — спросила Света, расстёгивая куртку.
— Сто шестьдесят на девяносто.
— Таблетку выпила?
— Выпила. Но мне всё равно нехорошо.
Света посмотрела на мать. Та не выглядела больной. Выглядела ждущей.
— Голова кружится?
— Немного. — Надежда Павловна отложила программу. — Ты поешь? Я котлеты сделала.
— Мама. Ты сделала котлеты с давлением сто шестьдесят?
— А что мне, с голоду умирать?
Света села на стул у стола. На столе стояли три банки с вареньем, стопка газет и телефонная книжка, которой лет двадцать.
— Зачем ты меня вызвала?
— Как зачем? Мне плохо!
— Тебе не плохо, мама. Тебе одиноко.
Тишина. Надежда Павловна взяла пульт, переключила канал. Потом ещё раз.
— Умная стала.
— Мама.
— Что — мама! Отец умер, ты вечно занята, Колька вообще в другом городе. Я тут как на острове.
Вот оно.
Света встала, налила себе воды из-под крана. Постояла у раковины.
— Почему ты не скажешь прямо? Что тебе одиноко. Что хочешь, чтоб я приезжала просто так.
— Ты не приедешь просто так.
— Приеду.
— Нет. Ты приедешь, когда тебе удобно. Когда у тебя нет своих дел. А своих дел у тебя всегда полно.
Это было правдой. И неправдой одновременно.
Котлеты были хорошие. Мать всегда жарила их на медленном огне, долго, до золотой корки. Света ела и думала, что ненавидит этот разговор. И что он повторяется каждый месяц. И что она каждый раз уходит с ощущением, будто что-то должна, но не знает — что именно.
— Потолок сама не покрашу, — сказала мать. — Руки не те.
— Я в субботу приеду. После Ленкиного дня рождения.
— Вечером? Уже темно будет.
— Утром. До Ленки.
Надежда Павловна помолчала. Это было её молчание согласия — не благодарность, но и не спор.
— Краску купи белую. Не желтоватую, как в прошлый раз.
— Куплю.
— И валик новый. Старый весь в катышках.
— Мама.
— Что?
— Просто скажи спасибо.
Долгая пауза.
— Спасибо, — сказала Надежда Павловна. Тихо. Почти неслышно. — Котлеты доедай.
Серёжа не спал, когда она вернулась.
— Давление? — спросил он из темноты.
— Котлеты, — сказала Света.
Он засмеялся. Негромко.
Она легла, уставилась в потолок.
Мать позвонит завтра. Скажет что-нибудь про краску или про то, что забыла купить сметану. Это будет не про краску и не про сметану. Это будет просто голос — живой, привычный, немного невыносимый.
Света закрыла глаза.
В субботу — валик, белая краска, не желтоватая.
И ещё, наверное, котлеты.