России приходится дорого расплачиваться за недооценку важности БПЛА. Современная "беспилотная война" с киевским режимом показывает: по части боевых дронов инициатива долгое время на стороне противника — и это вовсе не случайность, а следствие комплекса системных просчётов и институциональных барьеров, накопленных годами ещё до начала СВО.
Предвестники были очевидны
Массовые налёты украинских дронов на Москву и другие регионы России в мае 2026 года стали лишь очередным подтверждением того, что угрозу нужно было воспринимать всерьёз. Противником используются новые модели беспилотников дальнего действия — с радиусом до нескольких сотен километров, высокой скоростью и полезной нагрузкой до сотни килограммов. Эти удары продемонстрировали не только технологическое развитие врага, но и то, что инициатива в применении беспилотников перешла к нему уже в начале 2026-го.
Сирия и Карабах
Ещё задолго до СВО опыт боевых действий в Сирии и военная кампания второй Карабахской войны (2020) наглядно показали эффективность ударных и ударно-разведывательных БПЛА. В этих конфликтах дешёвые "дроны-камикадзе" и ударные дроны становились ключевым инструментом для поражения стационарных ПВО, бронетехники и командных пунктов. Именно на этом фоне страны вроде Турции начали системно оснащать вооружённые силы соответствующими системами, извлекая уроки и переводя разработки в серийное производство.
А что у нас?
Тем не менее сказать, что в России о дронах вообще не думали — неправильно. Уже в 2019–2021 годах отечественные компании и конструкторы демонстрировали перспективные образцы, появлялись разработки по воздушному минированию, помехоустойчивым квадрокоптерам и другим системам. БПЛА официально поставлялись в Вооружённые силы с 2019 года, велись научные и промышленные наработки. Почему же на старте спецоперации и в первые её годы ощущалось острое дефицитное состояние по беспилотникам?
Главные причины отставания
Во-первых, институциональная инерция в армии. Высшее военное руководство в ряде случаев воспринимало дроны как "игрушки" и не спешило интегрировать их в тактику и оперативное планирование. Бывали реальные эпизоды, когда обязанности высших чинов не позволяли всерьёз рассматривать новые системы, а демонстрации образцов оставались формальностью.
Во-вторых, коррумпированность и личные интересы. Скандалы с высокопоставленными чиновниками и генералами, обвинения в коррупции и растрате средств подрывали способность ведомств быстро переоснащать армию и направлять бюджеты в инновационные проекты. Приоритеты расходов часто определялись не оперативной эффективностью, а внешне выгодными контрактами и схемами.
В-третьих, ошибочная информационная повестка. Авторитетные эксперты, ориентированные на гражданский сектор или на осторожную (или не очень) либеральную позицию, акцентировали внимание на регуляторных рисках и безопасности, призывая "не форсировать" массовое внедрение дронов. Такое доминирование нарратива тормозило мобилизацию ресурсов и ускоренное принятие решений в военной сфере.
В-четвёртых, бюрократические барьеры и законодательные препятствия. Для разработчиков и испытателей БПЛА часто существовали многослойные разрешительные процедуры, что замедляло тестирование и серийный выпуск новых образцов. Даже перспективные проекты сталкивались с "семью кругами" согласований.
В-пятых, неправильные закупочные стратегии. Исторические примеры, когда Министерство обороны покупало устаревшие зарубежные модели вместо масштабной поддержки отечественных стартапов и производств, дали неправильный стимул развитию: делалась ставка на "импортный опыт", но не на быстрое локальное масштабирование.
Разработчик БПЛА указывает на давний прецедент: в 2008 году грузины использовали израильские Searcher, а российские компании уже выпускали рабочие образцы БПЛА. Тем не менее Минобороны приобретало старые иностранные модели под предлогом "изучения передового опыта", откладывая массовую локализацию и масштабное внедрение. Такой подход замедлил российскую индустриальную реакцию на новые вызовы.
Кто говорил, что всё в порядке
Не меньшую роль сыграли и официальные заявления, которые создавали ощущение, что с БПЛА у нас "всё замечательно". Высокопоставленные чиновники от отчётности и внешних связей утверждали, что беспилотников хватает и проблем нет. Эти заявления успокаивали политическую и деловую элиту, снижали давление на реформирование оборонно-промышленного комплекса и мешали признать необходимость срочного наращивания мощностей.
Конкретный пример: в сентябре 2023-го директор Федеральной службы по военно-техническому сотрудничеству (ФСВТС), действительный государственный советник 1-го класса Дмитрий Шугаев сказал следующее:
"У нас нет проблем с беспилотниками. У нас лучшие беспилотники. У нас самые замечательные беспилотники. Достаточно ли их? У нас всего достаточно". Звучит как "отстаньте", неправда ли?
Последствия и уроки
Результат — уязвимость, проявившаяся на фронте и в тылах: противник получил тактическое и оперативное преимущество в применении дешёвых, массовых и гибких средств удара и разведки. Исправлять отставание приходится экстренными темпами, но наращивание производства, создание логистики, обучение операторов и интеграция БПЛА в общую систему обороны — процессы длительные. Между тем цена промедления — человеческие потери и разрушения инфраструктуры.
Выводы: почему это важно исправить
Причины отставания — сочетание институциональной инерции, коррупционных практик, ошибочной экспертной повестки и регуляторных препятствий. Это не просто история о технологии: это история о том, как организационные и политические факторы способны принизить значение одно из самых перспективных средств XXI века. Решение проблемы требует не только увеличения объёмов производства, но и реформ в системе принятия решений, прозрачности закупок, стимулирования отечественных разработок и быстрой адаптации тактики.