Он стоит перед складом где-то в Румынии. 1944 год. В кармане — письмо от жены. Дети опухли от голода, живут в землянке, одеть не во что. А перед ним — стеллажи с тёплой рабочей одеждой. И этикетка на одной из телогреек: «Красное знамя, Ленинград».
Вот тут история становится неудобной.
Было ли это мародёрством? Или возвращением своего? И как вообще устроена эта граница — между трофеем и грабежом — когда ты только что получил письмо, от которого земля уходит из-под ног?
Первой страной, куда ступила нога советского солдата в 1944 году, была Румыния. И это имело значение — потому что румынские союзники Германии хозяйничали на советской территории с особой беспощадностью. Кубань, Ставрополье, Одесская область — всё это они прошли как саранча. Прятать было бесполезно: находили всё.
Так что советский солдат, войдя в относительно нетронутые румынские деревни, видел картину, которая не укладывалась ни в какую логику справедливости.
С одной стороны — его дом в руинах. Буквально.
С другой — аккуратные дома, полные погреба, целые сараи.
Армейское командование прекрасно понимало, что происходит. Первые недели наступления обозы моментально наполнились «барахлом» — именно этот термин использовался официально. Вместо снарядов и патронов некоторые подразделения тащили с собой мебель, посуду, ткани. Армия наступала — и одновременно обрастала имуществом.
Долго это не продолжалось.
Командование жёстко пресекло стихийное мародёрство. Были созданы специальные трофейные команды: они собирали бесхозное имущество, маркировали, отправляли на склады. Самодеятельность каралась.
Но дальше произошло нечто, о чём почти не говорят.
Государство решило: солдат имеет право отправить домой посылку. Законно. По правилам.
Был разработан подробный регламент. Перечень разрешённых предметов. Весовые нормы. Специальные бланки. Разрешение выдавал командир части — лично, под подпись.
Рядовой и сержант — до пяти килограммов. Офицер — до десяти. Генерал — до шестнадцати.
Всё только новое. Никакого секонд-хенда. Ношеные вещи запрещалось отправлять категорически.
На практике система сразу же дала сбой — но не так, как можно подумать.
Боец получал разрешение. Но чтобы прийти на склад, получить вещи и сдать посылку на почту, нужно было отлучиться с передовой. Кто его отпустит? Никто.
Этим немедленно воспользовались тыловики и штабные. Они слали посылки одну за другой, не особо стесняясь. Их быстро вычислили, разжаловали, отдали под трибунал.
Потом придумали выход: уполномоченные. Специальные люди собирали посылки от целой части и отвозили на почту. Бойцы диктовали адреса. Процесс наладился.
И вот здесь — деталь, которая, на мой взгляд, говорит о людях больше любого официального документа.
Солдаты не забывали о погибших товарищах. Их семьям тоже отправляли посылки — мыло, спички, нитки, немного сладостей для детей, что-то из одежды. От человека, которого уже не было.
Многие бойцы отказывались брать немецкие вещи. Просили именно советское — то, что было вывезено с оккупированных территорий. «Я не мародёрствую, я возвращаю своё», — примерно так звучала их логика. И в ней была своя жёсткая правда.
Посылки шли по всей стране. Но доходили не все.
Семьи из Рязани или Горького получали подарки с фронта куда чаще, чем те, кто жил в Новгороде или Воронеже. Разрушенные города — разрушенные адреса. Найти адресата среди руин было почти невозможно.
Если посылка лежала на месте прибытия два месяца и никто не забирал — её содержимое продавали. Деньги перечисляли отправителю. Если отправитель был жив.
Если нет — в доход государства.
Были и курьёзы с другой стороны. Жители одной польской деревни написали жалобу: советские солдаты якобы выгребли из подвалов картошку, разорили ульи, забрали зерно, сено, вещи из домов. Телефонограмма ушла вслед за частью. Особисты всё перерыли — ничего не нашли. Начали допрашивать жалобщиков. Показания расползлись в разные стороны: один говорил про ульи, другой — про зерно, третий — про что-то своё. В итоге признались: никакого воровства не было. Решили подзаработать на системе компенсаций.
Таких случаев было немало. Это тоже часть истории.
После окончания войны, перед отправкой домой, солдатам выплатили денежное довольствие — в том числе накопленное за годы службы. Суммы были ощутимые. На трофейных складах шла организованная торговля: немецкие аккордеоны, велосипеды, фотоаппараты, радиоприёмники, постельное бельё. Всё это покупалось, упаковывалось, грузилось в эшелоны.
Офицеры могли оформить мотоцикл. Генералам полагался трофейный легковой автомобиль — правда, уже в Союзе, с центральных складов.
Кто-то вернулся домой с аккордеоном и чемоданом добра. Кто-то — дорвавшись до спиртного — почти ни с чем. Война заканчивалась по-разному для каждого.
Эту историю принято рассказывать как историю о мародёрстве — или, наоборот, как историю о том, что никакого мародёрства не было. Но она о другом.
Она о том, как государство пытается упорядочить человеческое горе. Создать регламент для тоски. Придумать бланк для желания отправить жене платье — пусть не по размеру, пусть она сама ушьёт, пусть пойдёт на сарафан дочке.
Пять килограммов. Только новое. Разрешение командира.
И всё равно — письмо из дома, телогрейка с ленинградской этикеткой, и человек, который стоит и думает: это же моё.