Глава 22
В положенный срок, ни раньше, ни позже, у Светланы и Андрея родился сын — крепкий малыш весом почти четыре килограмма. Он громко заявил о своём появлении на свет, и в тот миг на одного человека больше стало на планете Земля..
Светлана, уставшая, но счастливая, смотрела на сына с непередаваемой нежностью. В голове сразу всплыло имя — Илья. Оно казалось ей таким подходящим: сильным, звучным, настоящим. Но Андрей, едва услышав это предложение, мягко, но твёрдо возразил:
— Нет, Света, давай назовём его Максимом. Максим Андреевич Баженов — звучит солидно, по-взрослому.
Она вздохнув, кивнула. В конце концов, это их общий ребёнок — и пусть будет Максим. Так, на свет появился Максим Андреевич Баженов, будущий покоритель миров, а пока — крошечный человечек, которому предстояло узнать, что такое тепло маминых рук и надёжная опора отцовского плеча.
Выписку из роддома решили отметить скромно, по-семейному. Встречать Светлану приехали самые близкие: сам Андрей, Нина Леонидовна, а ещё неожиданный, но очень трогательный эскорт — тренер Светланы и несколько девочек из её теннисной команды.
Андрей метался по коридору роддома, то и дело поглядывая на часы. Нина Леонидовна успокаивающе похлопала его по плечу:
— Успокойся. Всё будет хорошо. Сейчас увидишь своего богатыря.
Когда двери распахнулись и появилась Светлана с малышом на руках, все разом замолчали. Потом раздался дружный вздох восхищения.
— Какой красавец! — воскликнула одна из девочек. — Прямо богатырь!
— А похож-то как на папу! — подхватила другая.
Нина Леонидовна прослезилась и тут же полезла в сумку за носовым платком. Тренер, обычно сдержанный и строгий, улыбнулся и сказал:
— Ну, Света, теперь теннис подождёт. Главное — малыш.
Светлана рассмеялась:
— Да, на какое-то время ракетка отправится в чехол. Зато у меня теперь есть самый важный матч в жизни — быть хорошей мамой.
Андрей осторожно взял сына на руки. Тот на мгновение открыл глаза, будто изучая нового человека, и снова уснул. В этот момент новоиспечённый папа почувствовал, как внутри него что-то изменилось. Раньше работа, телевидение было его страстью и смыслом жизни. Но теперь всё это отошло на второй план.
Сейчас на первом месте был Он Максим. Маленький, беззащитный, но уже такой важный.
По дороге домой Нина Леонидовна рассказывала истории из детства дочери: как она в десять месяцев пыталась ходить, как впервые сказал «мама», как в три года разбила вазу, но так искренне просила прощение, что сердиться было невозможно. Светлана слушала, улыбалась и представляла, какие истории будут у них с Максимом.
Дома малыша уложили в кроватку, которую ещё неделю назад Андрей собирал по инструкции, сверяясь с каждым винтиком. Светлана присела на диван, выдохнула и посмотрела в окно. Весна вступила в свои права: на деревьях набухали почки, в воздухе пахло свежестью. День 28 апреля - стал важным днём в жизни их семьи.
— Знаешь, — тихо сказала она Андрею, — мне кажется, мы всё сделали правильно.
Он сел рядом, обнял её за плечи и кивнул:
— Конечно, правильно. У нас самый лучший сын на свете.
Максим, словно соглашаясь, чуть пошевелился во сне и улыбнулся — или это только показалось? Но в тот момент оба родителя почувствовали: впереди их ждёт много счастливых дней, полных смеха, забот и открытий. Пока Максим не умеет ни ходить, ни говорить — он уже изменил их жизнь навсегда.
А теннис… теннис подождёт. Ведь есть вещи поважнее турниров и медалей. Например, первые шаги сына, его первое слово, первая улыбка, адресованная именно тебе. И ради этого стоит отложить ракетку в сторону — хотя бы на время.
***
Было сложно. Максим плохо спал по ночам — каждые пару часов раздавался плач, и Свете приходилось вставать, чтобы успокоить сына. Она тихо поднималась с кровати, осторожно, чтобы не разбудить мужа, выходила из спальни и уносила малыша на кухню.
Там в мягком свете ночника, она укачивала Максима на руках, напевая старые колыбельные — те самые, что когда‑то пела ей мама. Голос Светы звучал едва слышно, едва ли громче шёпота, но малыш постепенно затихал, пригревшись на маминых руках, его веки тяжелели, дыхание становилось ровным. Света покачивалась из стороны в сторону, гладила сына по спинке и смотрела в окно, за которым чернела ночная улица. В такие моменты существовали только она, Максим и тихая песня.
Андрей почти не помогал. Он отворачивался к стене, натягивал одеяло на голову и пытался уснуть несмотря на плач. Утром невыспавшийся и раздражённый, он бросал укоры:
— Ты что, не можешь его успокоить? — голос Андрея звучал резко, будто каждый час плача ребенка, он готов был повесить на Свету как обвинение. — Почему он всё время плачет?
Света сдерживала себя, чтобы не ответить резко. Она не жаловалась, не напоминала, что и сама не спала толком, что вставала к Максиму пять раз за ночь, что её плечи ныли от бесконечного укачивания, а глаза слипались. Вместо этого она просто кивала, говорила - Извини — будто и правда была виновата в том, что их сын, такой крошечный и беззащитный, искал утешения на её руках.
Однажды ночью, когда Максим снова проснулся и заплакал, Света, как обычно, унесла его на кухню. Она села на стул, прижала сына к груди и запела. В этот раз песня получилась особенно грустной — в ней смешались усталость, тревога и бесконечная, тихая любовь. Максим, как всегда, вскоре уснул. Света осторожно переложила его в кроватку, постояла немного, глядя на спокойное личико, и провела пальцем по мягкой щёчке.
Вернувшись в спальню, она легла на край кровати, стараясь не потревожить Андрея. Он что‑то пробормотал во сне, повернулся на другой бок. Света уставилась в потолок, где плясали тени от проезжавших за окном машин. В груди копилась обида — не за себя, а за то, что Андрей не видел, сколько сил она вкладывает, не понимал, как ей нужна хотя бы капля поддержки. Но вместо того чтобы разбудить его и высказать всё, она закрыла глаза и пыталась уснуть. Завтра будет новый день, а значит — новые колыбельные, новые бессонные часы и новая попытка сохранить то хрупкое, что существовало между ними.
***
А утром Андрей, не глядя в глаза Свете, сказал:
— Сегодня заночую у себя в квартире. Сил нет, надо выспаться. Там, правда, убраться надо, но мне уже всё равно.
Света замерла, ложка с недоеденным завтраком застыла на полпути ко рту. Она медленно опустила её на тарелку, стараясь не звякнуть металлом о фарфор — будто этот звук мог окончательно разрушить то хрупкое, что ещё оставалось между ними.
— Хорошо, — тихо ответила она, разглядывая узор на скатерти. — Как знаешь.
Андрей кивнул, собрал со стола ключи и телефон, машинально провёл рукой по волосам. Движения были резкими, нервными — так он всегда себя вёл, когда пытался скрыть волнение. Света почувствовала, как внутри что‑то сжалось: она знала этот жест наизусть, как и сотни других мелочей, складывавшихся в портрет человека, которого когда‑то считала самым близким.
Он уже стоял в прихожей, застёгивая куртку, когда она всё‑таки подняла глаза. Взгляд Андрея скользнул по стене, по вешалке с её пальто, по полу — куда угодно, только не на неё.
— Позвони, если что, — бросила Света, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Да, конечно, — пробормотал он и, не дожидаясь ответа, вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Тишина, наступившая после щелчка замка, показалась оглушительной. Света осталась одна в квартире, где ещё вчера всё было понятно и привычно. Теперь же каждый предмет — чашка на столе, шарф, забытый на спинке стула, даже солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь занавески, — словно напоминал о том, что что‑то неуловимо изменилось.
Она встала, подошла к окну. Андрей уже вышел из подъезда и шёл к стоянке, ссутулившись под тяжестью собственных мыслей. Света прижала ладонь к стеклу, будто пытаясь передать ему хоть каплю тепла, но он не обернулся.
В голове крутились вопросы без ответов: что случилось? Когда всё пошло не так? Можно ли ещё что‑то исправить? Но вместо того, чтобы позвонить, она просто отошла от окна и начала убирать со стола. Движения были автоматическими, будто тело действовало само по себе, пока разум пытался осмыслить произошедшее.
Чашка звякнула о блюдце — слишком громко в этой звенящей тишине. Света вздрогнула и вдруг почувствовала, как к горлу подступает обида. Она глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки. Впереди был день, который нужно было как‑то прожить, а потом — ещё один, и ещё. И где‑то там, в этом туманном «потом», предстояло решить, что делать дальше.
Но сейчас, в эту минуту, всё, что она могла, — это стоять у окна, смотреть на опустевшую улицу и ждать. Ждать звонка, объяснения, знака — чего угодно, что помогло бы понять, куда делась та лёгкость, с которой они когда‑то смотрели в будущее вместе. С этого дня так и появилось
- Я сегодня у себя ночую - только предупреждал Андрей и уходил из дома.
Маме она тоже не могла звонить, поскольку та работала, да и возраст, ей нужен был полноценный отдых. Поэтому молодая мама пыталась справиться с трудностями сама.
В свои выходные Нина приходила, гуляла с внуком, как могла, помогала дочери и уходила к себе. Когда Максиму исполнился год, жить стало легче, по крайней мере, ночи можно было спать спокойно. Но Андрей один-два раза в неделю ночевал у себя на квартире
- Свет, мне надо со сценарием поработать, мне там спокойнее - говорил он и уходил.
Продолжение