Со времени своего создания, человек постоянно стремился к отысканию истины; и теперь, когда мы достигли высокого, господствующего пункта, где окружает нас яркий дневной свет, нам должно быть приятно оглянуться на пройденную нами дорогу, на сделанные успехи — обозреть путешествие, начатое в древнем сумраке среди первобытной пустыни; долго потом медленно подвигавшееся вперед, с тяжкими затруднениями, и мало-по-малу приведшее нас в последнее время на более открытые и светлые пути, в обширную и плодородную страну.
Историк науки с древнейшей поры до настоящего времени может надеяться на благосклонный прием публики, уже ради самого предмета своего повествования и ради того любопытства, которое люди настоящего могут естественно чувствовать к событиям и личностям прошедшей истории.
Но подобная История может также иметь и другой интерес; она может быть не только занимательна, но и поучительна; представляя читателю прошедшую судьбу науки, она может представить ему и её настоящую форму и объем, её будущие надежды и ожидания. Возвышенность, на которой мы теперь стоим, позволяет нам видеть обетованную землю и пройденную нами пустыню. Исследование путей, которыми наши предки приобрели наше умственное достояние, может показать нам и то, чем мы владеем и чего мы можем ожидать,—может не только привести нам на память тот запас, который мы имеем, но и научить нас, как его увеличить и улучшить.
Совершенно справедливо можно ожидать, что История Индуктивной Науки доставит нам философский обзор существующего запаса знания и даст нам указание о том, как всего плодотворнее могут быть направлены наши будущие усилия для расширения и дополнения этого запаса.
Вывести такие уроки из прошедшей истории человеческого знания и было первоначальной целью настоящего труда. Эта часть нашего намерения вовсе не была оставлена; но попытка исполнить ее составила отдельный трактат о Философии Индуктивных Наук. Физическая философия греческих школ образовалась тем, что они смотрели на вещественный мир чрез посредство того обычного языка, которым пользуются люди в обыкновенной практической жизни, и тем, что за основание для сравнения фактов и для выводов из них они произвольно приняли понятия, хотя и более отвлеченные и широкие, чем те, с какими люди знакомы практически, но не менее неопределенные и темные. Сколько бы такая философия ни старалась систематизировать, распределять и анализировать обнимаемые ею представления, она не могла исправить ошибочности своего основного принципа. Но прежде чем говорить об этих недостатках, мы должны дать некоторые указания на её характер.
Эту наклонность искать принципов в обычных формах языка можно заметить уже в очень древнем периоде. Пример этой наклонности мы имеем в изречении, которое приписывается основателю греческой философии Фалесу.
Когда его спросили: «Какая вещь всего больше?» он отвечал: «Пространство; потому что все вещи находятся в мире, а мир находится в пространстве.» Высшую точку этого способа умозрения мы видим в Аристотеле. Обыкновенный пункт, с которого он начинает в своих исследованиях, есть тот, что мы говорим так или так в обыкновенном языке.
Таким образом, когда ему нужно разбирать вопрос, есть ли в какой-нибудь части вселенной пустое пространство, или пространство, где ничего нет, он исследует сначала, в каких смыслах мы говорим, что одна вещь заключается в другой. Он перечисляет много этих смыслов: мы говорим, что часть заключается в целом, как палец в руке; мы говорим также, что вид заключается в роде, как человек в животном; говорим также, что правительство Греции заключается в царе;—он описывает дальше и приводит примеры разных других родов смысла, но самый лучший и наиболее соответственный есть, по его мнению, тот оборот речи, когда мы говорим, что вещь находится в сосуде и вообще в пространстве (в месте). Затем он разбирает, что такое пространство, и приходит к заключению, что «если кругом тела есть другое тело, включающее его в себе, то оно находится в пространстве, а если нет,—нет.»
[…] Диалог Платона, под заглавием Парменид, сначала имеет, по-видимому, целью показать негодность этого способа философского мышления; потому что философ, имя которого носит этот диалог, представлен здесь рассуждающим с одним афинянином, по имени Аристотелем, и, путем метафизического анализа наконец приводящим его к тому заключению, что «существует ли одно или не существует, но отсюда следует, что как оно, так и другие вещи, сами по себе и относительно других вещей, все и во всех отношениях, и существуют и не существуют, проявляются и не проявляются.»
Но и метод Платона, относительно того рода истин, о которых мы теперь говорим, был немногим действительнее, чем метод его соперника. Как можно видеть из некоторых диалогов, и особенно из Тимея, этот метод состоит главным образом в приложении таких же неопределенных понятий, как у Перипатетиков; например, представлений Доброго, Прекрасного, Совершенного; и эти представления становятся еще более произвольны, когда он ставит их в связь с неизвестными ему, конечно, целями Создателя вселенной. Таким образом этот философ приходит ко взглядам, согласным со взглядами Аристотелевой школы, что пустого пространства быть не может, что все вещи ищут своего места и т. п.
Другой способ рассуждения, весьма часто употреблявшийся в этих опытах философии, было учение о противоположностях, где предполагалось, что прилагательные или существительные, которые в обычном языке или в каком-нибудь отвлеченном способе понимания противоположны друг другу, должны указывать на какую-нибудь основную противоположность в природе, которую и важно изучать. Таким образом Аристотель говорит, что из противоположностей, представляемых цифрами, Пифагорейцы извлекли десять принципов — Ограниченное и Безграничное, Неравное и Равное, Единое и Многое, Правое и Левое, Мужское и Женское, Покой и Движение, Прямое и Криволинейное, Свет и Тьму, Добро и Зло, Четырехугольное и Круглое. Мы увидим дальше, что сам Аристотель выводил учение о Четырех Стихиях и другие свои догматы путем противоположений.
Естествоиспытатель настоящего времени не удивится, узнавши, что такой способ исследования не приводил ни к каким реальным или прочным истинам. Поэтому, вся масса греческой философии суживается до ничтожных размеров, если рассматривать ее относительно успехов физического знания.
Вильям Уэвелль, История индуктивных наук от древнейшего и до настоящего времени. Том I. - Издание «Русской книжной торговли». Санктпетербург. 1867 с. 41-45