— Ты только посмотри на него, — сказала Оля и кивнула в сторону мужа. — Стоит с пакетом картошки и не знает, куда его поставить.
Игорь стоял у двери кухни в куртке, в шапке, с двумя пакетами из «Пятёрочки». Один пакет уже надорвался, из него торчал батон и зелёный лук.
— Оль, я спрашиваю, куда картошку? — сказал он тихо.
— В шкаф, Игорь. Картошку ставят в шкаф. Не в ванну же.
— В какой шкаф?
— Господи, в тот, где она всегда лежит.
— Там крупы.
— Значит, рядом с крупами.
— Там места нет.
Оля повернулась ко мне и закатила глаза.
— Вот так у нас каждый день. Каждый. День.
Я сидела за столом и резала огурцы для салата. Я приехала к Оле на день рождения её сына. Не круглая дата, не праздник с аниматором — просто домашний стол: курица в духовке, селёдка под шубой, дети в комнате, взрослые на кухне.
До этого я три года слушала, как Оля жалуется на Игоря.
— Он у меня как мебель, — говорила она по телефону.
— В смысле?
— Стоит. Молчит. Иногда мешает.
— Может, устает?
— Все устают, Наташ.
— Ну да.
— Я прихожу с работы, у меня пакет с продуктами, ребёнок, квитанции, маме лекарства. А он спрашивает: «Что на ужин?» Я иногда хочу этим ужином его огреть.
— Он вообще ничего не делает?
— Делает. Если десять раз сказать. И потом ещё проверять.
— Может, не так понял?
— Он всё не так понимает.
Я ей верила. Не то чтобы Игорь казался плохим. Просто когда я его видела несколько раз, он сидел молча, елт аккуратно, смеялся позже всех и всегда как будто немного "не в своей тарелке". Я видела его редко. А Олю знала с института. И когда близкая подруга говорит: «Я больше не могу», ты сначала веришь ей, а не малознакомому молчащему человеку.
— Игорь, сними уже куртку, — сказала Оля. — Ты что, мысленно ещё в магазине?
— Я сейчас. Пакеты поставлю.
— Поставь. Только яйца не раздави. Хотя что я говорю, поздно уже, наверное.
Он посмотрел в пакет.
— Яйца целые.
— Надо же. Праздник.
Я опустила глаза на огурцы. Мне стало неловко, хотя сказала не я.
— Оль, куда лук? — спросила я.
— В салат.
— Весь?
— Половину. Игорь, ты слышишь? Половину. Это когда не весь.
Он замер у раковины.
— Я не режу лук.
— Я просто заранее.
— Зачем?
— Потому что потом ты спросишь.
— Я не собирался.
— Конечно.
В комнату вбежал её сын Артём, девять лет, с телефоном в руке.
— Мам, можно я пиццу закажу?
— У нас курица.
— Ну ма-а-ам.
— Нет.
— Пап, скажи.
Игорь открыл рот, но Оля сказала раньше:
— Папа сейчас скажет то, что скажет мама, потому что папа тоже хочет есть нормальную еду.
Игорь закрыл рот.
Артём фыркнул:
— Папа вообще ничего не говорит.
— Вот именно, — сказала Оля. — Иди руки мой.
Мальчик убежал. Я продолжала резать. Огурцы закончились, а я всё водила ножом по доске, будто там ещё что-то было.
— Наташ, ты чего замолчала? — спросила Оля.
— Да так.
— Устала?
— Немного.
— Вот. А я так каждый день.
Игорь снял куртку, повесил на спинку стула. Шапку положил на подоконник.
— Шапку не туда, — сказала Оля.
— Куда?
— В коридор.
Он молча взял шапку и вышел.
Оля наклонилась ко мне:
— Видишь? Ему сорок пять. Шапку надо показывать, куда класть.
— Он же убрал.
— После замечания.
— Ну…
— Что «ну»?
— Ничего.
Я тогда не решилась сказать. Потому что не понимала, что именно хочу сказать. Вроде всё было по мелочи. Шапка. Картошка. Яйца. Лук. Обычная кухня перед гостями. Все нервничают, когда надо успеть накрыть стол.
Но Оля говорила с ним так, будто в комнате не было ни меня, ни ребёнка, ни её сестры в коридоре, которая снимала сапоги и всё слышала.
— Оль, чем помочь? — спросил Игорь, вернувшись.
— Ничем.
— Я могу стол разложить.
— Ты прошлый раз ножку перекосил.
— Я поправил.
— После того как все тарелки чуть не уехали.
— Давай я тогда скатерть достану.
— Не надо.
— Почему?
— Потому что ты достанешь не ту.
— Там одна скатерть.
— Там три. Белую не бери, она для нормальных случаев.
Он тихо усмехнулся:
— А сегодня ненормальный?
— Игорь.
— Что?
— Не начинай.
— Я не начинаю.
— Начинаешь. У тебя лицо уже такое.
— Какое?
— Обиженное.
— Оно у меня обычное.
— Вот именно.
Я посмотрела на Игоря. Он стоял у шкафа, держал руку на ручке дверцы и смотрел не на Олю, а на пол. На линолеуме у них был след от стула, тёмная полоска. Он смотрел на неё так внимательно, будто там было написано, что ему делать дальше.
— Игорь, — сказала я осторожно, — достань любую скатерть. Мы постелем.
Он посмотрел на Олю.
— Доставать?
Оля выдохнула:
— Доставай. Только не белую.
— Серую?
— Да.
— С цветами?
— Нет. Серая без цветов.
— Там две серые.
— Боже мой.
Она сама подошла, отодвинула его плечом и полезла в шкаф.
— Вот эта. Это сложно?
— Нет.
— Тогда почему надо дёргать меня по каждому поводу?
Он взял скатерть.
— Потому что если я возьму не ту, ты скажешь, что я взял не ту.
— Так бери ту.
— Я не знаю, какую ты хочешь.
— Можно подумать, это я одна за столом сидеть буду.
— Оль, гости сейчас придут.
— Так я и хочу, чтобы всё было нормально.
— Я тоже хочу.
— Ну тогда делай нормально.
Он кивнул и пошёл в комнату.
Оля вернулась к салату.
— Соль дай.
Я подала солонку.
— Видишь, Наташ? Я не придираюсь. Я просто не могу тащить всё одна.
— Вижу, что ты устала.
— Не то слово. У меня уже глаз дёргается от него.
— А он точно понимает, что ты хочешь?
— В смысле?
— Ну вот со скатертью.
— Наташа, ему не пять лет.
— Да я понимаю.
— Нет, не понимаешь. Ты живёшь одна. У тебя никто не лежит на диване, пока ты носишься с мокрой тряпкой.
— У меня кот блюёт на ковёр, если тебе от этого легче.
Оля засмеялась, но смех вышел короткий.
— Кот хотя бы не спрашивает про картошку.
Пришли гости. Олина сестра Марина с мужем, соседка с дочкой, ещё двое одноклассников сына. Дети бегали из комнаты в кухню, хлопали дверью, роняли конфеты.
Игорь разливал сок детям.
— Не полный, — сказала Оля через стол.
— Я вижу.
— Ты в прошлый раз налил до края, потом всё было на ковре.
— Я помню.
— Тогда зачем опять почти до края?
— Тут половина стакана.
— Для Артёма это до края.
Артём сказал:
— Мам, ну хватит.
Оля резко повернулась:
— Что хватит?
— Ну ты папе всё время.
— Я папе дело говорю.
— Ты его ругаешь.
— Ешь салат.
— Я не хочу салат.
— Конечно. Ты хочешь пиццу.
Игорь поставил сок и сел.
Марина подняла бокал:
— Давайте за Артёма. Чтобы рос здоровым, умным и слушался маму.
— И папу, — добавил её муж.
Оля хмыкнула:
— Папу сначала надо научить командовать.
Все засмеялись. Кто-то громко, кто-то из вежливости. Игорь тоже улыбнулся. Только улыбка была не про веселье. Она была про то, что человек знает: сейчас лучше улыбнуться.
Я поймала себя на том, что мне хочется встать и выйти из-за стола. Но я осталась.
После тоста Оля положила Игорю курицу.
— Ешь.
— Я сам возьму.
— Ты возьмёшь крыло и будешь потом ходить голодный.
— Я люблю крыло.
— Ты любишь, когда не надо думать.
Марина сказала:
— Оль, ну ты сегодня в ударе.
— Я всегда в ударе. Иначе здесь всё развалится.
Игорь тихо сказал:
— Не развалится.
— Что?
— Я говорю, не развалится.
— Конечно, тебе виднее. Ты же у нас главный по разваливанию.
За столом стало тише. Соседка начала срочно спрашивать у Марины про работу. Дети ушли в комнату. Я смотрела на Игоря. Он не ответил. Не хлопнул дверью, не обиделся вслух, не сказал: «Хватит». Просто взял вилку и начал есть курицу, которую не хотел брать.
И я вдруг вспомнила все Олины звонки.
— Он со мной не разговаривает.
— Он всё решает молча.
— Он как будто меня не слышит.
— Я одна в этой семье вынуждена решать.
А теперь я сидела у них за столом и думала: может, он молчит не потому, что ему нечего сказать. Может, он давно понял, что любое слово можно повернуть против него ещё до того, как он его договорит.
Потом я сразу себя одёрнула. Нельзя за один вечер делать выводы о чужом браке. Я не живу с ними. Не знаю, сколько раз он забывал забрать Артёма. Не знаю, как Оля тащила пакеты с температурой. Не знаю, как он лежал с телефоном, пока она мыла плиту. Я знаю только эту кухню, эту скатерть и его лицо над тарелкой.
Но этого лица мне хватило, чтобы салат застрял в горле.
После торта я пошла на кухню мыть чашки. Оля пришла следом.
— Ты чего сбежала?
— Помою немного.
— Оставь, Игорь потом помоет.
— Помоет?
— Ну если я скажу.
— А если не скажешь?
— Не помоет.
Она открыла шкаф, достала пакет для мусора.
— Ты какая-то странная.
— Я?
— Да. Сидишь молчишь.
— Оль, можно я спрошу?
— Спрашивай.
— Ты с ним всегда так разговариваешь?
Она застыла с пакетом в руках.
— Как так?
— Ну… резко.
— Резко?
— При людях.
— Наташ, ты серьёзно?
— Да.
— Ты сейчас его пожалела?
— Я не знаю.
— А меня не надо пожалеть?
— Надо.
— Тогда почему вопрос ко мне?
Я промыла чашку, поставила на сушилку.
— Потому что я сегодня слышала только тебя.
— А его ты не слышала, потому что он молчит. Очень удобно, да?
— Не удобно.
— Он молчит, а я потом выгляжу истеричкой.
— Я не сказала истеричкой.
— Но подумала.
— Нет.
— Подумала.
— Я подумала, что тебе тяжело. И что ему тоже, наверное, тяжело.
Она засмеялась уже зло.
— Ему тяжело? Наташ, он сегодня в магазин сходил. Всё. Подвиг.
— Может, он боится лишний раз сделать не так.
— А я не боюсь? Я каждый день боюсь не успеть, не оплатить, не купить, не записать Артёма к зубному, не забыть купить маме таблетки. Я боюсь, что если сяду на десять минут, у нас опять будет пустой холодильник и грязные носки в ванной.
— Я понимаю.
— Нет, ты не понимаешь.
— Наверное, не до конца.
— Он раньше тоже всё забывал. Ты знаешь, как он забыл Артёма на английском?
— Ты рассказывала.
— Я приехала, ребёнок сидит у охранника. Плачет. А Игорь сказал: «Я думал, в семь». Хотя я писала: в шесть. Писала, Наташ.
— Да.
— После этого я должна спокойно говорить: «Игорёк, милый, не забудь»?
— Нет.
— А как?
— Не знаю.
— Вот и я не знаю.
Она скомкала пакет, потом расправила.
— Я тоже не мечтала быть тёткой, которая орёт про скатерть.
— Я знаю.
— Не знаешь. Я раньше нормальная была.
— Ты и сейчас нормальная.
— Нет. Я стала как моя мать. Она отца всю жизнь пилила. Я клялась, что не буду. И вот пожалуйста.
Она отвернулась к раковине.
— Только отец у нас хотя бы пил. Было понятно, за что. А Игорь не пьёт, не гуляет, деньги приносит. И я вроде как должна радоваться.
— Ты не должна.
— А что должна?
— Не знаю, Оль.
Мы молчали. Из комнаты донёсся смех, кто-то уронил машинку. Игорь сказал детям: «Осторожно, там провод». Оля дёрнулась.
— Сейчас он им разрешит всё разнести.
— Он просто сказал про провод.
— Я уже слышу, чем это закончится.
— Чем?
— Тем, что я буду собирать.
Я вытерла чашку полотенцем.
— Оль, а если сказать ему не при всех?
— Я говорила.
— И?
— Он кивает.
— А потом?
— Потом делает по-своему.
— Может, потому что уже не слышит?
— То есть я виновата?
— Нет.
— Звучит так.
— Я не хочу искать виноватых.
— А кто ищет? Ты пришла на день рождения и решила, что бедный Игорь, злая Оля.
— Я так не решила.
— Решила.
— Мне стало неловко.
— Мне тоже неловко жить в доме, где взрослому мужику надо объяснять, что мокрое полотенце не кладут на диван.
— Он кладёт?
— Клал. Теперь не кладёт. Потому что я «резко» сказала раз сто.
Она сделала пальцами кавычки.
— Может, я иначе просто не умею.
В кухню вошёл Игорь с пустой тарелкой.
— Оль, мусор вынести?
Она посмотрела на него, потом на меня.
— Вынеси.
— Где пакет?
— Вот.
Она протянула пакет. Он взял.
— Там стекло есть?
— Нет.
— Хорошо.
Он вышел, и Оля прошептала:
— Видишь? Надо было спросить про стекло. Потому что в прошлый раз порвал пакет.
— Это нормально спросить.
— А у меня уже всё звучит ненормально?
Я не ответила.
Она закрыла глаза ладонью.
— Господи, как я устала.
Я хотела обнять её, но руки были мокрые. И ещё я боялась, что она оттолкнёт.
— Оль.
— Что?
— Я не против тебя.
— А за кого ты?
— Ни за кого.
— Так не бывает.
Она посмотрела на меня красными глазами.
— Ты думаешь, я его не люблю?
— Не знаю.
— Я сама не знаю.
— Это бывает.
— Он хороший. Понимаешь? Хороший. Не подлец, не гад. Просто я с ним рядом становлюсь такой, что самой противно.
— А он?
— А он терпит.
— И тебе от этого легче?
— Хуже. Потому что если бы он рявкнул, я бы хоть остановилась.
— Может, он не умеет.
— А я умею?
— Ты умеешь рявкать.
Она почти улыбнулась.
— Спасибо, подруга.
— Извини.
— Нет, честно.
Игорь вернулся без мусора, вымыл руки и сказал:
— Я ещё хлеб купил. Забыл достать.
— Какой? — спросила Оля.
Он достал из пакета батон.
— Нарезной.
— Я просила ржаной.
— Ты сказала хлеб.
— Я сказала: «Возьми хлеб к селёдке». К селёдке берут ржаной.
— Я не понял.
Оля открыла рот, потом закрыла. Я прямо увидела, как внутри неё уже готовая фраза упёрлась в зубы.
— Ладно, — сказала она. — Положи на стол.
Он вышел.
Оля прошептала:
— Вот видишь? Я уже молодец?
— Я не проверяю тебя.
— А ощущение такое.
— Прости.
— Да нет. Может, мне и надо, чтобы кто-то посмотрел со стороны.
— Со стороны всегда криво видно.
— Наташ, а ты бы как сказала?
— Про хлеб?
— Да.
— Не знаю. Наверное: «Спасибо. Ржаной я сама потом возьму».
— Это если есть силы.
— Да.
— А если сил нет?
— Тогда как получится.
— Вот у меня всё время как получается.
Мы вышли к столу. Игорь нарезал батон. Куски были неровные, один совсем толстый.
Оля сказала:
— Нож тупой.
Игорь замер.
Она добавила:
— Я завтра куплю новый. Этот правда уже не режет.
Он кивнул.
— Я могу заточить.
— Можешь?
— Могу попробовать.
— Попробуй.
Сестра Марина подняла брови:
— Ого, у нас перемирие?
Оля резко сказала:
— Марин, ешь торт.
Все опять засмеялись. Но уже не так.
Позже, когда я обувалась в коридоре, Игорь вышел проводить.
— Спасибо, что пришла, — сказал он.
— Вам спасибо.
— Оля рада была.
— Я тоже.
— Наташ.
— Да?
— Она тебе жалуется на меня?
Я застыла с шарфом в руках.
— Иногда.
— Понятно.
— Игорь…
— Да ничего. Пусть жалуется. Ей надо кому-то.
— Тебе неприятно?
— Не знаю. Я сам виноват во многом.
— В чём?
— Забываю. Тяну. Молчу. Мне проще промолчать, чем опять спорить.
— А ей от этого ещё тяжелее.
— Знаю.
— Почему молчишь?
Он пожал плечами.
— Когда я говорю, получается хуже.
— Всегда?
— Часто.
— А сегодня?
— Сегодня гости. День рождения. Зачем?
Он сказал это так спокойно, что мне стало ещё хуже.
— Ты злишься на неё?
— Конечно.
— А говоришь?
— Нет.
— Почему?
— Потому что она и так на пределе. Если я ещё начну злиться, дома будет совсем нечем дышать.
— А сейчас есть чем?
Он посмотрел в сторону кухни. Оля там говорила Марине: «Контейнер возьми, я курицу положу». Артём смеялся в комнате.
— Иногда есть, — сказал Игорь. — Когда она не устала.
— А когда устала?
— Тогда я стараюсь не мешать.
— Получается?
— Нет.
Мы оба усмехнулись, но невесело.
Из кухни крикнули:
— Игорь, где крышки от контейнеров?
Он сразу ответил:
— В нижнем ящике!
Оля крикнула:
— Там нет!
Он тихо сказал мне:
— Там есть.
И пошёл на кухню.
Я ушла.
Когда ехала в такси Оля написала: «Ты обиделась?»
Я ответила: «Нет».
Она: «Ты просто странная была».
Я долго смотрела на экран.
Потом написала: «Я думаю про вас».
Она сразу: «Про нас не надо. У нас всё как у всех».
Я набрала: «Может, как у всех — это ещё не значит нормально».
Стерла.
Набрала: «Ты очень устала».
Стерла.
Набрала: «Игорь тоже».
Стерла.
В итоге отправила: «Давай завтра созвонимся».
Она ответила: «Давай. Только не читай мне нотации».
Я написала: «Не буду».
И сама не знала, правда ли не буду. Потому что нотаций у меня не было. Был только её голос: «Я раньше нормальная была». И его: «Мне проще промолчать».
На следующий день она позвонила.
— Наташ, привет.
— Привет.
— Ты можешь говорить?
— Могу.
— Он вчера заточил нож.
— И как?
— Лучше режет.
— Хорошо.
— И хлеб ржаной купил утром.
— Сам?
— Сам.
— Ну вот.
— Не говори «ну вот».
— Не буду.
Она помолчала.
— Я опять на него сорвалась.
— Из-за чего?
— Из-за пакета с мусором. Он новый пакет не вставил.
— Понятно.
— Я сказала: «Даже это за тобой доделывать». Он молча вставил.
— А ты?
— А я потом сидела на кухне и думала, что ты вчера на меня смотрела.
— Оль…
— Нет, нормально. Может, надо было.
— Я не хотела тебя стыдить.
— А мне стыдно. И злюсь тоже. Потому что я правда устала. А если я начну говорить мягко, он вообще расслабится.
— Может быть.
— Видишь? Ты даже не споришь.
— Потому что не знаю.
— Никто не знает.
Она шумно выдохнула.
— Ладно. Мне на работу пора.
— Оль.
— Что?
— Ты с ним поговоришь?
— О чём?
— Не про мусор. Про вас.
— Не знаю. А вдруг он скажет, что ему со мной плохо?
— А вдруг ты и так это знаешь?
Она замолчала. Я слышала, как у неё на фоне бубнил телевизор.
— Наташ, — сказала она наконец, — я боюсь, что если мы начнём честно говорить, выяснится, что мы оба уже давно просто терпим.
— Может.
— И что тогда?
— Не знаю.
— Вот и я не знаю.
Она отключилась.
Через некоторое время телефон снова мигнул. Оля написала: «Он сейчас спросил, какой хлеб купить на вечер. Я ответила нормально. Посмотрим, на сколько меня хватит».
Я набрала: «На сегодня хватит — уже хорошо».
Подумала и не отправила.
Потому что не была уверена, что это хорошо. Не была уверена, что одного нормального ответа хватит хотя бы до ужина. Не была уверена, что Игорь снова не забудет крышки, хлеб, ребёнка, пакет. И что Оля снова не скажет при всех что-нибудь такое, после чего всем захочется смотреть в тарелки.
Маргарита Солоницына