Я возвращалась домой поздно. С работы, с переработки. Проект сдавали к пятнице, и я тянула одна, потому что муж сказал: «У меня своих дел полно». Я привыкла. Я всегда привыкала. Он работал на полставки, но вечно был занят. А я работала на полную, иногда сверхурочно, и ещё тащила домой, готовила, убирала, делала с детьми уроки. Он не замечал. Или делал вид.
Вошла в прихожую, скинула туфли. В гостиной горел свет. Муж сидел на диване, смотрел в телефон. Не поднял головы.
— Привет, — сказала я.
— Где ты была?
— На работе. Я же сказала.
— До одиннадцати?
— Проект сдаём. У нас дедлайн, я тебе говорила.
Он усмехнулся. Я не поняла. Спросила:
— Что-то не так?
— Всё нормально, — он встал и ушёл в спальню.
Я осталась в коридоре одна.
Это началось не вчера. Не в прошлом месяце. Три года. Три года он смотрел на меня чужими глазами. Три года я слышала: «Где ты была?», «С кем ты была?», «Почему так поздно?».
Я думала, это работа. Стресс. Кризис среднего возраста. Я жалела его. Я оправдывала. Я искала причины в себе: может, мало внимания уделяю? Может, слишком много работаю? Может, надо чаще говорить, что люблю?
Я не знала, что за его спиной стоит она.
Свекровь звонила ему каждый день. Я слышала обрывки разговоров, когда проходила мимо. «Ты уверен, что она на работе?», «А с кем она там?», «Ты проверял телефон?».
Он отмахивался. Но потом переспрашивал.
— А в прошлую пятницу ты правда была на работе?
— Да. Ты видел мой табель.
— Мама сказала, что видела тебя в кафе с каким-то мужчиной.
— Мама живёт в другом конце города, от нас полчаса на машине. Она не могла меня видеть. И потом, я была на работе. Ты можешь позворить моему начальнику.
— Я не буду звонить твоему начальнику.
— Тогда поверь мне.
Он не верил. Я чувствовала.
Три года — это тысяча дней недоверия. Тысяча дней, когда я доказывала, что я не та, кем меня выставляют. Тысяча дней, когда я боялась задержаться на работе, потому что дома меня ждал допрос.
Я вела учёт. Я всегда вела учёт. Я бухгалтер по образованию, и цифры — моя стихия. Я записывала каждый раз, когда он спрашивал, где я была. Каждый раз, когда свекровь присылала ему очередное сообщение. Я не знала, зачем. Может, чтобы не сойти с ума. Может, чтобы доказать себе, что это не мои фантазии.
За три года — триста двадцать семь таких разговоров. Примерно два раза в неделю. Сто раз в год. Я считала. Я не могла не считать.
Триста двадцать семь раз я оправдывалась. Триста двадцать семь раз доказывала, что я не гуляю, не изменяю, не шляюсь неизвестно где. Триста двадцать семь раз я чувствовала себя виноватой. Хотя не была виновата.
Один раз я попыталась поговорить со свекровью сама.
— Здравствуйте, — сказала я, когда она взяла трубку. — Я хотела поговорить о наших с вами отношениях.
— А что о них говорить? — ответила она. — Ты неблагодарная. Мой сын тебя кормит, поит, а ты…
— Он не кормит меня, — перебила я. — Я сама зарабатываю. Больше, чем он.
— Врёшь.
— Я не вру. Я могу показать справки.
— Не надо мне твоих справок. Я знаю, что ты за птица.
Она бросила трубку. Я смотрела на телефон и не знала, что делать.
В прошлом месяце я случайно взяла его телефон. Он забыл его на кухне, ушёл в душ. Я хотела посмотреть погоду — своя осталась в спальне. Разблокировала. Сначала проверила прогноз. Потом открылся чат с матерью.
Я не должна была читать. Но прочитала.
Она писала ему каждый день. Иногда по несколько сообщений подряд.
«Ты не знаешь, где она шляется до ночи?»
«Я ей не верю. Она тебя обманывает».
«Проверь её телефон, когда она спит».
«Если она гуляет, забирай детей и уходи».
«Я говорила тебе, не женись на ней. Она не нашего круга».
«Её мать такая же была. Яблоко от яблони».
«Ты ещё пожалеешь. Но будет поздно».
Я листала вверх. Сообщения уходили в прошлое на три года. Три года она писала ему это. Иногда он отвечал: «Мама, хватит», «Не лезь», «Я сам разберусь». Но чаще — просто читал. Молча. А потом переспрашивал меня: «Где ты была?».
Я смотрела на экран и не узнавала свою жизнь. Три года я думала, что у нас проблемы в семье. Три года я искала причину в себе. А причина сидела на диване у свекрови и строчила сообщения.
Я сделала скриншоты. Всё. Ничего не удалила.
Потом положила телефон на место. Пошла в спальню.
— Ты знаешь, что твоя мать три года настраивает тебя против меня? — спросила я.
— Она заботится, — ответил он, не глядя.
— Она пишет тебе, что я гуляю. Что я тебе изменяю. Что дети не твои.
— Ты читала мою переписку?
— Ты оставил телефон на кухне.
— Это не оправдание.
— А что оправдание? — я села на кровать. — Три года ты не защищал меня. Три года ты позволял ей говорить обо мне гадости.
— Она моя мать.
— А я твоя жена. Мать твоих детей.
Он промолчал.
На следующий день свекровь приехала сама. Без звонка. Я открыла дверь, она вошла, прошла на кухню, села, не снимая пальто.
— Я хочу поговорить, — сказала она.
— О чём? — спросила я.
— О детях. О внуках.
— А что с ними?
— Я хочу, чтобы они сдали тест ДНК.
Я замерла. Не поверила сначала.
— Что?
— Тест ДНК, — повторила она, глядя прямо в глаза. — Удостовериться, что они от моего сына.
— Вы серьёзно? — я усмехнулась, но усмешка вышла нервной.
— Более чем, — она достала телефон, показала какую-то статью. — Здесь написано, что дети похожи на родителей. А мои внуки совсем не похожи на сына. У него нос другой, глаза другие. Я имею право знать правду.
— Они похожи на меня, — сказала я. — Это нормально.
— На тебя они похожи? — она скривилась. — Это ничего не доказывает.
— А тест ДНК докажет?
— Докажет.
Я смотрела на неё и не узнавала. Эту женщину я знала пятнадцать лет. Она была не самой приятной, но я не думала, что она способна на такое.
— Вы это серьёзно? — повторила я.
— Да, — сказала она. — Ты боишься?
— Я не боюсь, — ответила я. — Я в бешенстве.
— Тогда сделайте тест.
— А потом что? Вы извинитесь?
— За что?
— За то, что обвиняли меня три года. За то, что настраивали мужа против меня.
— Я ничего не делала, — она поджала губы. — Я заботилась о сыне.
В комнату зашёл муж.
— Ты в курсе? — спросила я.
— Мама сказала, — он отвел взгляд. — Наверное, это правильно. Для спокойствия.
— Для чьего спокойствия? — я повысила голос. — Твоего? Её? Моего?
— Для нашего, — сказала свекровь.
— Вы оскорбляете меня. Вы оскорбляете моих детей. Вы оскорбляете себя.
— Мы просто хотим знать правду, — повторила она.
— Правда в том, что вы меня ненавидите, — я сжала кулаки, ногти впились в ладони. — И хотите, чтобы я ушла.
— Я хочу, чтобы мой сын был счастлив.
— А я хочу, чтобы вы ушли из моего дома.
— Это дом моего сына.
— Дом оформлен на меня, — сказала я. — Я купила его до брака. У меня есть документы.
Она не нашлась, что ответить. Встала, взяла сумку.
— Сделайте тест, — сказала она на прощание. — И тогда посмотрим.
— Я сделаю тест, — ответила я. — Но не для вас. Для себя. Чтобы знать, что я была права.
Они ушли. Муж — с матерью. Я осталась одна. Сидела на кухне, смотрела в стену. Дети спали.
Я взяла телефон. Набрала маму.
— Мам, — сказала я. — Они хотят тест ДНК на детей.
— Кто?
— Свекровь. И муж.
— Ты шутишь?
— Нет.
— Это оскорбление, Лена. Это унижение.
— Я знаю, — я вытерла слёзы. — Я знаю.
— Что ты будешь делать?
Я посмотрела на свои руки. Они дрожали.
— Сделаю тест, — сказала я. — А потом подам на развод.
— Ты уверена?
— Я никогда не была так уверена.
Я записалась на тест в частную клинику. Сказала, что нужны результаты быстро. Оплатила сама. Свекровь не предложила помочь — она вообще не звонила. Муж тоже молчал. Три дня мы жили как чужие. Он уходил утром, возвращался вечером, ложился спать. Мы не разговаривали.
На четвёртый день пришли результаты.
Я открыла конверт. Прочитала. И села на стул.
Дети — его. Я знала. Я всегда знала.
Но читать это было странно. Будто мне доказывали очевидное. Будто мои слова ничего не значили.
Я позвонила свекрови.
— Результаты готовы, — сказала я.
— Ну и? — спросила она.
— Дети — вашего сына.
— Докажи.
— Я пришлю.
Я сфотографировала документ и отправила в семейный чат. Тот самый, где свекровь когда-то писала гадости про меня.
В чате повисла тишина.
Никто не ответил. Ни свекровь, ни муж, ни его сёстры.
Тишина была громче любых слов.
Я убрала телефон. Легла на диван, закрыла глаза.
В голове стучало: «Что дальше?».