Она перепутала его с Геббельсом. Он засмеялся. Она засмеялась. Никто из них не мог предположить, чем это закончится — ни для неё, ни для него, ни для десятков миллионов людей вокруг.
Эмми Зоннеманн появилась на свет в 1893 году в Гамбурге, в семье, где пахло не порохом и политикой, а шоколадом. Её отец владел несколькими кондитерскими фабриками, и младшая из пятерых детей росла в достатке, который почти ни к чему не обязывал.
Почти.
Обязывала внешность. Высокая, с гордой осанкой и теми самыми голубыми глазами, которые позже сведут с ума одного из самых влиятельных людей Германии. С детства Эмми знала: центр внимания — её место. Поэтому после школы она выбрала сцену.
Отец не возражал и нанял для её обучения Леопольда Йеснера — известного театрального режиссёра, одного из главных реформаторов немецкой сцены эпохи Веймарской республики. Под его руководством она начала играть в театрах, сниматься в кино. На сцене же нашла и первую любовь — в 1916 году вышла замуж за актёра Карла Кестлина. Детей не было. Через десять лет пара тихо разошлась.
Она продолжала играть. Веймарская республика доживала последние годы, страна бурлила, а Эмми выходила на подмостки и жила театром.
Тогда никто не знал, что самую большую роль своей жизни она сыграет не на сцене.
Был 1932 год. Труппу Веймарского театра пригласили выступить на нацистском съезде — в той самой пивной, где партия любила собираться. В перерыве актёры развлекали публику. Эмми подошла к одному из организаторов — и назвала его Геббельсом. Это был Геринг.
Они долго смеялись. Германн Геринг к тому моменту был уже не просто партийным функционером — в 1932 году он стал председателем рейхстага, вторым человеком в нацистской иерархии. Герой Первой мировой войны, блестящий оратор, в молодости красавец-лётчик, командовавший легендарной эскадрильей «Рихтгофен». Его первая жена, шведская аристократка Карин фон Кантцов, умерла от туберкулёза в 1931 году. Он ещё носил траур.
Они встретились снова год спустя — случайно, в городском парке. О чём говорили, Геринг потом вспоминал плохо. Зато голубые глаза этой женщины и её осанку запомнил.
«Идеал арийской женщины», — решил будущий создатель люфтваффе и гестапо.
В 1935 году они сыграли свадьбу — пышную, имперскую, такую, какую могут позволить себе только те, кто уже стоит у самой вершины. Среди гостей был Адольф Гитлер. Он вручил невесте букет орхидей и произнёс речь о светлом будущем Германии. Подарки заполнили две комнаты в квартире Эмми. Болгарский царь прислал Герингу высший орден страны, а для невесты — сапфировый браслет.
Эмми бросила театр.
Отныне её сцена — государственные приёмы, дипломатические ужины, церемонии Третьего рейха. Роль одна: безупречная жена. Арийская мать. Светская хозяйка.
И она справлялась блестяще. Именно Эмми, а не Ева Браун — которая оставалась лишь тщательно скрываемой любовницей фюрера — фактически занимала место первой леди Рейха. Её соперницей была только Магда Геббельс, жена главного пропагандиста страны. Но Магде не хватало одного — актёрской школы. Эмми умела держать зал.
В 1938 году у пары родилась дочь. Её назвали Эддой — в честь старшей дочери Бенито Муссолини, диктатора фашистской Италии. Крёстным отцом новорождённой стал Адольф Гитлер.
Немецкая пресса писала об этом почти как о национальном событии.
Семья жила в «охотничьем домике» — так официально называлась резиденция Геринга в лесу между двумя озерами, в 65 километрах к северу от Берлина, на территории в 120 гектаров. Домик постоянно достраивался. На стенах — полотна, конфискованные с оккупированных территорий. В подвалах — скульптуры, украшения, серебро. Геринг методично собирал одну из крупнейших частных коллекций краденого искусства в истории Европы.
Эмми об этом не говорила. По крайней мере, публично.
Когда советская артиллерия уже была слышна в окрестностях Берлина, они всё ещё ждали чудо-оружия, которое обещал фюрер. В январе 1945 года из резиденции начали вывозить ценности. Не потому что верили в поражение — просто на всякий случай.
Всякий случай наступил.
Нюрнбергский трибунал, 1946 год. Герман Геринг сидел на скамье подсудимых уверенно — почти вызывающе. Говорят, узнав приговор, он процедил сквозь зубы: «Фельдмаршалов не вешают». За ночь до казни кто-то передал ему ампулу с цианистым калием.
Он воспользовался ею сам.
Эмми получила совсем другой приговор — один год заключения и частичная конфискация имущества. Суд признал её выгодоприобретателем режима, но не более. Актёрское мастерство сыграло в её пользу последний раз. На процессе она представила себя почти как противника нацизма: помогала еврейским друзьям, выхлопатывала через мужа снисхождение для преследуемых, раздражала этим самого Гитлера.
Может, часть этого и была правдой. Документально подтверждено несколько случаев, когда Геринг действительно освобождал людей по просьбам жены или своих знакомых. Историки называют это «привилегией близости к власти» — не сопротивление, а использование системы в личных целях. Принципиально разные вещи.
Выйдя из тюрьмы, Эмми осела с дочерью в небольшой деревне в Баварии. Маленький дом. Никакого комфорта — ни водопровода, ни электричества поначалу. Никаких соседей, никаких журналистов. Затворничество длиной в четверть века.
Но она писала.
В 1967 году вышла книга «Моя жизнь с Герингом». Человек, создавший концентрационные лагеря, организовавший «Хрустальную ночь» и руководивший уничтожением еврейского имущества в Германии, на страницах мемуаров предстал любящим мужем, нежным отцом и добрым товарищем. Книга разошлась хорошим тиражом. Выпустили дополнительный — на английском.
Эдда, их дочь, которую в детстве называли чуть ли не немецкой принцессой, до конца жизни считала отца невиновным. Конфискацию семейной коллекции — коллекции, собранной из украденного у оккупированных народов, — она воспринимала как личную обиду и несправедливость.
Эмми Геринг прожила в баварской деревне до 1973 года. В конце жизни её мучили сильные боли — она почти не вставала с постели.
Вот в чём парадокс этой истории: женщина, которая всю жизнь играла роли, в итоге сыграла самую убедительную из них — роль человека, который ни о чём не знал. Актриса по профессии, она применила своё мастерство там, где это имело наибольшее значение: перед судьями, перед историей, перед собственной совестью.
Получилось ли? Зависит от того, кто судья.