Пуговица на кофте держалась на честном слове. То есть, вернее, на одной нитке, которую я подтягивала каждое утро, как будто это что-то меняло. Кофта была старая, из тех, что носишь не потому, что нравится, а потому что привыкла. И вот эта пуговица, если честно, и стала началом.
Я вышла на пенсию в октябре. Не то чтобы это случилось неожиданно. Все знали, что случится. И я знала. Просто одно дело знать, а другое – проснуться в понедельник и понять, что идти некуда.
Тридцать один год я работала в регистратуре районной поликлиники. Сначала на Шаболовке, потом нас перевели на Загородное шоссе, а потом ещё раз, уже в новое здание, где пахло линолеумом и свежей краской. Я выписывала карточки, принимала звонки, объясняла, где кабинет окулиста, почему талонов нет, и что доктор Симонян принимает только по чётным. У меня был свой стул с подложенной подушкой и своя ручка, синяя, с колпачком, который я грызла, когда нервничала. Ручку я забрала домой в последний день. Подушку оставила.
Первую неделю я наводила порядок. Протёрла шкаф, перебрала полку с крупами, выбросила три пакета из-под гречки, в которых давно не было гречки. Потом помыла окна, хотя мыла их в августе. Потом села на кухне и поняла, что делать больше нечего.
Ну, как сказать. Не то чтобы совсем нечего. Можно было читать, можно было смотреть телевизор, можно было звонить дочери. Но дочь работала до семи, а телевизор я включала и выключала, потому что не могла найти ничего, что бы держало дольше десяти минут. Книги стояли на полке. Я к ним подходила и отходила.
А потом я нашла спицы.
Они лежали в шкафу, в старой коробке из-под обуви, между катушкой зелёных ниток и пачкой открыток, которые я когда-то собирала. Спицы были алюминиевые, тонкие, с чуть погнутым кончиком у одной. Мамины. Мама вязала всю жизнь, носки, шарфы, кофты, варежки с оленями, которые никто не носил, но все хранили. Она умерла четыре года назад, и я с тех пор в эту коробку не заглядывала.
Я взяла спицы. Покрутила в пальцах. Они были лёгкие, прохладные, и от них слабо пахло чем-то, что я не сразу узнала. Потом узнала. Так пахло в маминой комнате, когда она вязала по вечерам, а я делала уроки за столом.
В тот вечер я ничего не связала. Просто сидела и держала спицы. Как будто они сами должны были начать.
На следующий день я пошла в магазин. Не в продуктовый, а в тот, который на углу, где раньше была химчистка, а теперь «Всё для рукоделия». Там работала женщина с короткой стрижкой и в фартуке с карманами, набитыми образцами пряжи. Я сказала ей, что хочу научиться вязать. Она посмотрела на меня так, как смотрят на людей, которые в шестьдесят два года говорят «хочу научиться».
– Вы раньше вязали?
– Нет. Мама вязала.
– А вы?
– А я смотрела.
Она кивнула. Достала моток серой шерсти, потрогала его, как яблоко на рынке, и протянула мне.
– Начните с шарфа. Лицевые, изнаночные. Больше ничего не надо.
Я купила два мотка. Серый и бордовый, потому что бордовый напомнил мамин свитер, который она носила зимой, когда мы жили ещё на старой квартире. Дома я села за стол, открыла телефон, нашла ролик на ютубе. Женщина с мягким голосом показывала, как набирать петли. Я набрала восемь. Потом распустила. Потом набрала десять. Потом опять распустила.
К вечеру у меня было двенадцать рядов. Кривых, с дырками, с затяжками. Но двенадцать. Я посмотрела на них и почувствовала что-то странное. Не радость, нет. Скорее удивление. Как будто руки сделали то, что голова не просила.
Ну, в общем, дальше пошло быстрее. Шарф я закончила за неделю. Он получился неровный, один край шире другого, и бахрома вышла такая, что дочь потом сказала: «Мам, это художественный приём или как?» Я сказала: «Или как». Она засмеялась. Я тоже.
Вторым был свитер. Не для себя. Для соседки Риммы Аркадьевны, которая жила этажом ниже и каждое утро выходила во двор в одной и той же кофте, тонкой, как марля. Я не знала её размера. Прикинула на глаз. Купила пряжу, тёплую, с добавлением альпаки, хотя не очень понимала, что такое альпака и почему она стоит как полпенсии.
Вязала я по вечерам. Включала лампу на кухне, ставила чай, клала перед собой схему, распечатанную на принтере дочери, и вязала. Первый рукав получился длиннее второго на четыре сантиметра. Я распустила и перевязала. Потом ещё раз. Потом научилась считать ряды так, чтобы не сбиваться.
Когда свитер был готов, я постирала его вручную, в тазу, тёплой водой с каплей шампуня. Разложила на полотенце на полу. Он сох два дня. Я ходила мимо и трогала его пальцами, как проверяют, высохло ли бельё на верёвке.
Римме Аркадьевне я отнесла его в пятницу. Просто постучала, протянула пакет.
– Это вам.
– Что это?
– Свитер.
Она развернула. Посмотрела. Потом посмотрела на меня.
– Клавдия Петровна, вы что, сами?
– Сама.
Она прижала свитер к себе. Не надела, нет. Просто прижала, как прижимают подушку, когда не могут заснуть. И стояла так.
Я ушла к себе. Поставила чайник. Чайник закипел. Я налила. И вот в этот момент, если честно, я впервые подумала, что, может, это не просто так.
Через месяц у меня было четыре готовых вещи. Шарф, свитер Риммы Аркадьевны, шапка с отворотом и варежки с простым узором, который я нашла в маминой тетрадке. Тетрадка лежала на дне той же коробки из-под обуви. Я её сначала не заметила. А потом заметила.
В тетрадке были схемы. Мамины. Написанные её почерком, мелким, с наклоном вправо, карандашом, который местами уже стёрся. Были пометки: «для Клавы резинка 2x2», «для Серёжи рукав прибавить 4 петли», «для соседки Тони — обхват 96, нитка двойная». Мама вязала для всех. Я этого не знала. То есть, знала, конечно, что она вяжет. Но не знала, что у неё были записи. Что она вела учёт. Что у каждого человека в её тетрадке была своя строчка с мерками и пометками.
На последней странице было написано: «Клаве палантин, серый с голубым, к выходу на пенсию». Дата стояла за два года до маминой смерти. Палантина я не нашла. Ни готового, ни начатого. Только эта строчка.
Я сидела с тетрадкой и не могла встать. Чай остыл. Спицы лежали на столе, алюминиевые, с погнутым кончиком. И я подумала, что палантин свяжу сама. Серый с голубым. Как она хотела.
Но сначала случилась ярмарка.
Про ярмарку мне рассказала Надежда из третьего подъезда, с которой мы иногда стояли у подъезда и разговаривали ни о чём. Надежда была моложе меня на десять лет, работала бухгалтером на полставки и знала про всё, что происходит в районе.
– Клавдия Петровна, вы же вяжете теперь? В парке на Нагорной по субботам ярмарка. Бабушки продают варенье, мёд, рукоделие. Вам надо попробовать.
– Мне? Продавать?
– А что? Шапка ваша красивая. Я бы купила.
Я посмеялась. Она не посмеялась.
В пятницу вечером я разложила на столе всё, что связала за последний месяц. Две шапки, три пары варежек, один снуд. Снуд мне особенно нравился, он был из мягкой пряжи цвета топлёного молока, и я вязала его три вечера, считая каждый ряд по маминой схеме.
Я посмотрела на это всё. Потом посмотрела на себя в зеркало. Увидела женщину шестидесяти двух лет в домашних тапках с протёртой подошвой, в очках, которые съезжают на кончик носа, с руками, на которых остались мозоли от спиц.
Ну, в общем, утром я сложила вещи в большой пакет, тот самый, в котором дочь привозила мне яблоки из Коломны, и пошла.
Ярмарка была в парке, между детской площадкой и аллеей. Столы стояли в ряд, накрытые клеёнками. За ними сидели женщины с банками, свёртками, корзинками. Пахло мёдом, яблоками и чем-то печёным. Я встала в конце ряда. Положила свои вещи на край стола, который мне выделили. Расправила. Подложила под шапки салфетку, чтобы было аккуратнее.
Первые полтора часа никто не подходил.
Я стояла и смотрела, как люди проходят мимо, останавливаются у соседних столов, берут мёд, нюхают варенье, щупают полотенца с вышивкой. Ко мне не подходили. Я переставила шапки ближе к краю. Потом переложила варежки. Потом просто стояла.
Было холодно. Ноябрь уже дышал зимой, и я пожалела, что не надела свой шарф, тот, первый, кривой. Он бы хотя бы грел.
Потом подошла женщина. Невысокая, в пуховике, с ребёнком лет пяти, который тянул её за рукав к качелям.
– Это вы вязали?
– Я.
– А можно потрогать?
Она взяла снуд. Покрутила. Потянула край. Посмотрела изнанку.
– Сколько?
Я не знала сколько. Я не думала про цену. Стояла и молчала, как стою обычно, когда не знаю, что сказать.
– Восемьсот, – сказала я. Не знаю, откуда взялась эта цифра. Просто сказала.
– Беру.
Она достала кошелёк, отсчитала купюры. Ребёнок уже не тянул её, а смотрел на варежки с узором.
– А варежки?
– Пятьсот.
– И варежки беру. У меня мама мёрзнет.
Она ушла. Я стояла с деньгами в руке. Тысяча триста рублей. Это было не про деньги. Совсем не про деньги. Это было про то, что кто-то чужой взял в руки вещь, которую я сделала своими руками, покрутил, посмотрел изнанку и решил, что эта вещь стоит того, чтобы её забрать.
До конца дня я продала ещё одну шапку и пару варежек. Вторая шапка осталась. Я забрала её домой и положила на полку, рядом с маминой коробкой.
На следующую субботу я пришла снова. И на следующую тоже. К декабрю у меня появились, ну, не то чтобы клиенты. Скорее люди, которые останавливались, спрашивали, трогали пряжу, иногда заказывали. Одна женщина попросила связать шапку для внука с помпоном. Другая принесла свою пряжу и спросила, могу ли я из неё сделать шарф. Третья просто стояла рядом и рассказывала, как её бабушка вязала в деревне.
Я научилась разговаривать с незнакомыми людьми. В регистратуре это было другое: там люди приходили с вопросами, а я отвечала по порядку. Здесь вопросов не было. Были руки, которые тянулись к пряже, и глаза, которые смотрели так, как смотрят на что-то, что напоминает дом.
Однажды подошла девочка лет четырнадцати. Худая, в куртке не по размеру, с рюкзаком.
– А вы можете научить?
– Чему?
– Вязать.
Я посмотрела на неё. Она стояла, засунув руки в карманы, и смотрела на мои варежки так, как я когда-то смотрела на мамины руки.
– Приходи в четверг. Я дома буду.
Она пришла. И на следующий четверг тоже. Её звали Аня. Она жила с бабушкой на соседней улице, бабушка болела, и Аня хотела связать ей носки. Тёплые, простые, без узора.
Мы сидели на кухне. Я показывала, как набирать петли, как держать спицы, как не затягивать нитку. Аня путалась, распускала, начинала заново. У неё были длинные тонкие пальцы, и спицы в них выглядели слишком большими.
– У меня не получается, – сказала она на третьем занятии.
– Получается. Просто медленно.
– А у вас сразу получалось?
– Нет. У меня первый шарф вышел кривой. Один край шире другого.
– И что вы сделали?
– Ношу его.
Она засмеялась. Потом связала три ряда без ошибок.
К январю Аня довязала носки. Они были неровные, с утолщением на пятке, с петлёй, которая немного тянула на одном мыске. Но они были тёплые, и бабушка, как мне потом Аня рассказала, надела их и не снимала до весны.
А я к январю связала палантин. Серый с голубым. По маминой записи. Пряжу выбирала долго, ходила в три магазина, сравнивала оттенки. Голубой должен был быть не яркий, а такой, как небо зимой, когда оно ещё светлое, но уже холодное. Я нашла. Вязала две недели. Каждый вечер. По маминой схеме, которую расшифровывала по карандашным записям, иногда угадывая, что она имела в виду.
Когда палантин был готов, я его постирала, высушила на полотенце, сложила.
Потом развернула и накинула на плечи.
Он был тёплый. Мягкий. И от него, мне показалось, слабо пахло тем самым запахом из маминой комнаты. Хотя это, конечно, мне показалось. Пряжа была новая. Но я стояла перед зеркалом и не снимала его минут десять. Просто стояла.
На ярмарку в ту субботу я пришла раньше обычного. Разложила вещи. Положила палантин в центр стола. Потом убрала. Положила обратно. Снова убрала. Он был не для продажи. Он был мой.
В тот день ко мне подошла женщина, примерно моего возраста, с сумкой-тележкой и в берете, похожем на тот, что мама носила в девяностых. Она посмотрела на шапки, на варежки. Потом увидела палантин, который я всё-таки достала и положила на край стола, просто чтобы он лежал рядом.
– Это продаётся?
– Нет.
– Жаль. Красивый. Серый с голубым. Как у моей мамы был.
Я посмотрела на неё. Она посмотрела на меня.
– У вашей мамы тоже был такой?
– Похожий. Она сама вязала.
– И моя, – сказала я.
Мы помолчали. Она потрогала край палантина. Я не убрала его.
– Слушайте. А можете мне такой связать? Я заплачу. Просто у меня мамы уже нет, а палантин выбросили при переезде, я тогда не уследила.
Я кивнула. Записала её телефон на обороте чека. Руки немного дрожали, но не от холода.
Дома я достала мамину тетрадку. Открыла последнюю страницу. Провела пальцем по строчке: «Клаве палантин, серый с голубым, к выходу на пенсию». И ниже, своим почерком, написала: «Для Галины палантин, серый с голубым. Второй».
Спицы лежали на столе. Лампа горела. Чай стоял рядом, горячий. За окном было темно и тихо, и где-то внизу, наверное, Римма Аркадьевна надевала свитер, а Аня на соседней улице, может быть, вязала бабушке вторую пару носков.
Я взяла спицы и начала.
У моей знакомой Тони из регистратуры тоже был такой момент: после увольнения она три месяца не знала, куда деть руки, пока однажды не перешила старое платье дочери и не отнесла его на районный базар. Платье купили за полчаса, а Тоня до сих пор шьёт по вечерам и говорит, что руки наконец перестали скучать. Если у вас тоже есть такие руки, которые ищут дело, расскажите, что они нашли.