Геннадий Михайлович услышал царапанье в дверь около полуночи.
Сначала решил, что ветер. Октябрь в этом году выдался беспокойным — то дождь, то снег, то снова дождь. Он лежал на диване, смотрел какую-то передачу про рыбалку и уже почти задремал, когда царапанье повторилось. Настойчивее.
— Ну что ж такое, — проворчал он и поднялся.
За дверью никого не было. Только лужа на крыльце и темнота. Он уже собрался закрыть дверь, когда что-то мокрое и тёплое ткнулось ему в ногу.
Геннадий Михайлович опустил глаза.
У его ног сидела кошка. Серая, тощая, с таким видом, будто именно здесь она и жила всю свою жизнь, а он просто долго не открывал.
— Ты откуда? — спросил он.
Кошка посмотрела на него и негромко, но очень внятно мяукнула.
— Нет, — сказал он твёрдо. — Нет, нет и нет. Иди, откуда пришла.
Кошка не шелохнулась. Только моргнула.
Геннадий Михайлович был вдовцом уже три года. Жил один в двухкомнатной квартире на пятом этаже, пенсию получал исправно, раз в неделю ездил на рынок, раз в месяц — к дочери в соседний район. Дочь каждый раз говорила одно и то же.
— Папа, заведи собаку. Или кошку. Тебе нужна живая душа рядом.
— Мне нужен покой, — отвечал он. — А от животных один беспорядок.
И вот теперь это животное сидело у него на пороге и смотрело с таким спокойным достоинством, что он почему-то почувствовал себя неловко.
— Ладно, — сказал он наконец. — Одну ночь. Только одну.
Кошка прошла в квартиру так, будто сделала ему одолжение.
Он нашёл в холодильнике кусок варёной курицы, порезал мелко, поставил на блюдце. Кошка поела аккуратно, без жадности, потом умылась и запрыгнула на диван. Прямо на его место.
— Вот это да, — произнёс Геннадий Михайлович.
Кошка свернулась клубком и прикрыла глаза.
Он смотрел на неё минуту, другую. Потом махнул рукой, взял плед и устроился в кресле.
Утром она сидела на кухне и ждала завтрака. Как будто так и надо.
На следующий день он спустился к соседке с первого этажа — Валентине Степановне, которая знала всё про всех.
— Серая, говоришь? Тощая? — переспросила та, сложив руки на животе. — Да это, наверное, Муська. Её Громовы держали из третьего подъезда. Уехали в сентябре к детям насовсем, кошку выпустили — и всё. Месяц она по двору ходила, я её подкармливала. А потом пропала.
— Значит, ничья, — сказал Геннадий Михайлович.
— Ничья, — подтвердила Валентина Степановна и прищурилась. — А ты чего спрашиваешь? Подобрал, что ли?
— Сама пришла.
— Ну вот и живи с ней. Тебе полезно.
— Это все мне говорят, — буркнул он.
— Потому что все правы, — невозмутимо ответила соседка.
Домой он поднимался с лёгким раздражением. Ни у кого не спрашивал совета, а советы сыпались со всех сторон. Открыл дверь — кошка стояла в коридоре и смотрела на него. Требовательно и при этом как-то по-домашнему.
— Муська, значит, — сказал он вслух.
Кошка не возражала.
— Глупое имя. Буду звать Мусей.
Муся повернулась и пошла на кухню. Он пошёл следом.
Дочь позвонила в четверг.
— Пап, как ты?
— Нормально. Тут такое дело, Света, — он помялся. — У меня кошка.
Пауза была долгой.
— Ты серьёзно? — голос у дочери стал живым, радостным. — Ты сам завёл или как?
— Сама пришла. Я пытался прогнать.
— Пап, — она засмеялась. — Ты только что сказал «пытался». То есть не прогнал.
— Ну, дождь был. Холодно. Не выкидывать же.
— Конечно, не выкидывать! Как её зовут?
— Муся.
— Мусечка! — тут же воскликнула Света. — Я приеду в выходные, познакомлюсь.
— Не надо устраивать из этого событие, — сказал он строго.
— Пап, у тебя кошка. Это событие, — и снова засмеялась.
Он положил трубку и посмотрел на Мусю, которая сидела рядом с очевидным интересом.
— Вот видишь, что ты наделала, — сообщил он ей.
Муся лизнула лапу.
Поначалу всё раздражало. Кошачий лоток пришлось покупать впервые в жизни. В зоомагазине он стоял перед стеллажом с наполнителями минут пятнадцать, пока молодая продавщица не сжалилась и не помогла.
— Кошка взрослая или котёнок?
— Взрослая. Сколько ей лет — не знаю.
— Тогда берите вот этот, он без запаха и комкующийся.
— И сколько стоит?
Она назвала цену. Геннадий Михайлович вздохнул.
— А корм ей нужен специальный?
— Лучше специальный. Колбасу и сосиски лучше не давать, вредно.
— Колбасу, значит, нельзя, — повторил он задумчиво. — А что можно?
Он вышел из магазина с пакетом, в котором лежало куда больше вещей, чем планировал купить.
Дома поставил миски — отдельно для воды, отдельно для еды. Муся обнюхала всё с методичностью опытного ревизора, потом всё же соизволила поесть.
— Привереда, — беззлобно сказал он.
Она подошла и потёрлась о его ногу.
Это было неожиданно. Геннадий Михайлович стоял и не знал, что делать. Потом осторожно, как будто совершал что-то не очень привычное, наклонился и погладил её по спине. Шерсть была мягкой.
— Ладно, — сказал он тихо. — Живи.
Со Светой в выходные вышло шумно. Она приехала с мужем и внуком Стёпой, которому было семь лет и который немедленно бросился за Мусей по всей квартире.
— Стёпа, не пугай животное! — крикнула Света.
Муся, к удивлению Геннадия Михайловича, не спряталась. Она запрыгнула на диван, и Стёпа взобрался рядом, и через десять минут кошка уже лежала у него на коленях.
— Деда, она мурчит! — восхищённо сказал мальчик.
— Мурлычет, — поправил Геннадий Михайлович.
— Ну и что, мурлычет. Она добрая?
— Характер есть, — уклончиво ответил он.
Света на кухне делала чай и поглядывала на отца. Муж её, Андрей, листал какой-то журнал. Всё было как всегда — и при этом немного иначе. Квартира не казалась такой тихой, как обычно.
— Пап, — позвала Света, — ты вообще доволен?
— Чем? — он сделал вид, что не понял.
— Ну, Мусей.
Он помолчал. Поставил чашку на стол.
— Она по ночам на кровать лезет, — сказал он с притворным недовольством.
— И что?
— И ничего. Пусть лезет. Теплее.
Света улыбнулась, но ничего не сказала. Умная девочка — знала, когда не надо лишнего говорить.
Декабрь принёс морозы, и Геннадий Михайлович почти перестал выходить без нужды. Раньше это его тяготило — длинные вечера в тишине, телевизор, который работал скорее для фона, чем для удовольствия, и острое, почти физическое ощущение пустоты. Он никому об этом не говорил. Не умел.
Теперь вечера шли иначе.
Муся устраивалась рядом, пока он ужинал. Запрыгивала на подоконник, пока он читал. Иногда садилась прямо на газету — нарочно, казалось ему, — и смотрела в лицо так внимательно, что он откладывал чтение и начинал разговаривать с ней.
Сначала чувствовал себя при этом нелепо. Взрослый мужчина, семьдесят два года, разговаривает с кошкой.
— Ну и что с того, — сказал он однажды вслух, отвечая на собственный же внутренний голос. — Не с собой же разговаривать.
Муся согласно мяукнула.
Он рассказывал ей про завод, где проработал тридцать лет. Про то, как познакомился с Тамарой — женой своей, которой уже три года не было. Как они ездили на море в восемьдесят девятом году и Тамара боялась заходить глубоко, а он смеялся и держал её за руку.
— Хорошая была женщина, — говорил он. — Очень хорошая.
Муся слушала. Не перебивала, не давала советов, не смотрела с жалостью. Просто слушала. Этого, как выяснилось, порой бывает достаточно.
В январе он повёз её к ветеринару. Валентина Степановна сказала, что надо проверить здоровье, сделать прививки — мало ли, сколько кошка провела на улице.
В клинике было шумно. Собаки лаяли, чей-то попугай орал что-то неразборчивое. Геннадий Михайлович сидел с Мусей в переноске и поглядывал по сторонам с видом человека, попавшего в чужую страну.
— Вы первый раз? — спросила женщина, что сидела рядом с маленькой собачкой на руках.
— С этой кошкой — первый.
— Долго у вас?
— С октября.
— А, недавно ещё. Привыкаете?
— Она уже привыкла, — сказал он. — Я ещё в процессе.
Женщина засмеялась.
Молодой врач осматривал Мусю спокойно и уверенно. Кошка вела себя на удивление достойно — не вырывалась, только покосилась на Геннадия Михайловича с укором.
— Лет пять-шесть примерно, — сказал врач. — В целом здорова. Немного худовата, но это поправимо. Чем кормите?
— Специальным кормом. Говорили, что лучше не колбасой.
— Правильно говорили. Продолжайте в том же духе.
На обратном пути в трамвае Муся тихо сидела в переноске. Геннадий Михайлович держал её на коленях и думал, что как-то незаметно всё изменилось. Появился распорядок, которого раньше не было. Утром — покормить Мусю, потом уже самому завтракать. Вечером она встречала у двери. Это была мелочь, конечно. Но оказалось, что мелочи — это и есть жизнь, когда ты один.
Весной Света позвонила с необычным предложением.
— Пап, мы хотим на месяц поехать к морю. Стёпу взять с собой. Ты не против Мусю к себе пока?..
— Она и так у меня, — перебил он.
— Нет, я имею в виду — ты не хочешь к нам переехать на это время? Квартира большая, тебе не будет тесно, и нам спокойнее.
— Света, я не собираюсь ехать никуда. У меня привычный режим. У Муси привычный режим.
— Пап...
— Всё, договорились. Езжайте спокойно.
Она ещё пыталась спорить, но он умел быть твёрдым.
Тот месяц вышел на удивление хорошим. Тихим и своим. Он позволил себе делать всё по-своему, без оглядки. Вставал когда хотел, читал до ночи, готовил то, что любил сам, а не то, что положено.
Муся была рядом. Грелась на подоконнике, пока он варил суп. Залезала под плед вечером. Однажды принесла откуда-то фантик от конфеты и положила к его ногам с таким торжественным видом, что он расхохотался — неожиданно для себя, во весь голос, как давно уже не смеялся.
— Охотница, — сказал он, отсмеявшись. — Спасибо за добычу.
Муся фыркнула и отвернулась с достоинством.
Когда Света вернулась загорелая и привезла ему какое-то варенье из местных персиков, первым делом бросилась к Мусе.
— Мусечка! Скучала?
Муся дала себя погладить, но потом пошла к Геннадию Михайловичу и уселась у него на ногах.
Света смотрела на это и улыбалась.
— Она тебя выбрала, пап.
— Да она просто пришла с холода и осталась, — проворчал он.
— Это и называется — выбрала.
Он ничего не ответил. Налил чай, поставил варенье на стол, спросил про дорогу, про море. Говорили долго. За окном было светло — белая ночь почти, майский вечер тянулся и тянулся.
Муся спала в своём кресле. Ему нравилось думать, что оно теперь именно её, это старое кресло у окна, которое раньше стояло просто так, без дела.
Однажды ночью — уже летом это было — он проснулся от странного ощущения. Лежал и слушал тишину квартиры. И вдруг понял, что тишина эта больше не давила. Она просто была — как и должна быть ночью. А рядом, у него в ногах, тихо дышала Муся.
Он и сам не понял, как это вышло. Никаких решений он не принимал, ни с кем ничего не обсуждал. Просто однажды октябрьской ночью открыл дверь — и всё изменилось. Без громких слов, без усилий.
Она пришла — и больше не ушла.
Геннадий Михайлович лежал в темноте и думал о том, что есть вещи, которые не объяснишь. Почему именно его дверь, почему именно в ту ночь. Может, просто повезло. А может, так и должно было быть.
Утром он встал, поставил на плиту чайник и насыпал Мусе корм. Она потёрлась о его ногу, как делала каждое утро.
— Доброе утро, — сказал он.
И это прозвучало не одиноко.