Скорую вызвала соседка — баба Люда с третьего этажа. Она несла мусор и почувствовала запах. Такой запах она знала. Муж у неё тоже пил, пока не схоронила.
Дверь взломали. Андрей лежал на кухне, между холодильником и батареей, и почти не дышал. Говорят, если бы ещё час — не откачали бы.
Он об этом не помнил. Помнил только белый потолок и чей-то голос где-то сбоку:
— Давление восстанавливается. Слышишь меня? Как тебя зовут?
Андрей открыл рот. Получилось что-то невнятное.
— Ладно, молчи пока. Молчи.
Потом была больница. Долго. Капельница, запах хлорки, женщина в голубом халате, которая каждое утро меняла пакет с физраствором и никогда не смотрела в глаза. Андрей её не осуждал.
Когда стало чуть лучше, пришла Ира. Бывшая жена. Он удивился — они не разговаривали уже года три, наверное. Она села на стул у кровати, сложила руки на коленях и долго молчала. Потом сказала:
— Дочка знает. Я не скрывала.
— Сколько ей теперь?
— Одиннадцать.
Андрей закрыл глаза. Одиннадцать лет. Господи.
— Она хотела приехать, — добавила Ира. — Я не разрешила.
— Правильно.
— Ты не злишься?
— На что мне злиться, Ир.
Она ушла через полчаса. На прощание остановилась в дверях и, не оборачиваясь, сказала:
— Если ты снова за своё — больше не приду. Совсем.
— Я знаю.
— Не знаешь. Ты каждый раз так говорил.
Она вышла, и в палате стало очень тихо. Только капельница тихонько тикала, да в коридоре кто-то смеялся — громко, по-больничному неуместно.
Из больницы его выписали с листком, на котором было написано что-то про печень и про наблюдение у нарколога. Листок он сунул в карман и потерял, пока ехал домой на маршрутке.
Дома было так, как он и ожидал. Точнее, как он боялся. Посуда в раковине, запах затхлости, на столе — стакан. Пустой, но будто ждущий. Андрей взял его, постоял секунду и швырнул в мусорное ведро. Стакан не разбился — просто глухо стукнул о пластик.
— Ну и ладно, — сказал он вслух. Просто так, чтобы нарушить тишину.
В холодильнике было пусто. Он оделся и пошёл в магазин.
У подъезда его поймала баба Люда.
— Живой! — она прижала руки к груди так искренне, что Андрею стало неловко. — Я уж думала, всё. Как ты?
— Нормально. Спасибо вам.
— Да за что спасибо-то. Я просто мусор несла, — она махнула рукой, но было видно, что ей приятно. — Ты ешь хоть что-нибудь? Худой, страшно смотреть.
— Иду вот в магазин.
— Иди, иди. Купи себе чего горячего. Суп свари.
Он кивнул и пошёл. За спиной она ещё что-то говорила, но он уже не слушал.
В магазине он долго стоял у полки с полуфабрикатами и смотрел на пельмени. Рядом стояли двое мужиков и вполголоса обсуждали, брать водку или коньяк. Андрей тихо взял пельмени и отошёл.
Дома сварил. Съел без соли — соли не оказалось. Вкус был никакой, но он доел до конца, потому что врач говорил: ешьте, обязательно ешьте.
Вечером позвонил брат. Старший, Витька, который жил в Краснодаре и приезжал раз в несколько лет.
— Слышал про тебя, — сказал он без предисловий.
— От кого?
— От Иры. Она мне написала.
— Понятно.
— Андрюх, ты как вообще? Честно?
Андрей помолчал. Хотел сказать «нормально», но это слово застряло где-то.
— Не знаю, Вить. Честно — не знаю.
— Ты в больнице был?
— Выписали уже.
— А к наркологу пойдёшь?
— Наверное.
— Не «наверное», а пойдёшь или нет?
— Пойду, — сказал Андрей, и сам удивился, насколько твёрдо это прозвучало.
— Я могу приехать. Если надо. Скажи только.
— Не надо, Вить. Правда. Я сам.
— Смотри. Но ты звони. Ладно? Хоть иногда.
— Ладно.
Брат помолчал ещё немного, потом сказал «давай» и повесил трубку. Андрей положил телефон на подоконник и долго смотрел на тёмный двор внизу. Там горел один фонарь, и в его свете кружились снежинки — первые в этом году, робкие.
К наркологу он пошёл через два дня. Не потому что хотел, а потому что пообещал брату. Или себе. Он уже не был уверен, что разница есть.
Врача звали Павел Семёнович. Немолодой, с усталыми глазами и очень ровным, спокойным голосом. Он не осуждал и не читал лекций — просто спрашивал и слушал.
— Сколько лет пьёте?
— По-настоящему — лет восемь. Наверное, с тех пор как с работы ушёл. Точнее, выгнали.
— За что выгнали?
— За что обычно выгоняют.
Павел Семёнович кивнул. Записал что-то.
— Семья есть?
— Была. Дочка есть. Ей одиннадцать.
— Видитесь?
— Нет.
— Хотите видеться?
Андрей поднял на него взгляд. Вопрос был простой, но почему-то резанул.
— Хочу. Очень.
— Тогда у вас есть зачем, — сказал Павел Семёнович просто, без пафоса. — Это важно. Без «зачем» люди не держатся. Я вам скажу честно: я видел всяких. Держатся те, у кого есть ради чего.
— А если я снова сорвусь?
— Придёте снова. Это не конец.
Андрей кивнул. Что-то в этом человеке было такое... не успокаивающее даже, а устойчивое. Как стена, о которую можно опереться.
Они встречались раз в неделю. Иногда Андрей приходил и не знал, что говорить. Просто сидел. Павел Семёнович не торопил.
Однажды спросил:
— Чем раньше занимались? До всего этого?
— Строитель. Прорабом был. Хорошие объекты были — школы, жилые дома.
— Нравилось?
— Нравилось. Там видно результат. Вот стена, вот этаж, вот крыша. Всё настоящее.
— Вернуться можете?
— Не знаю. Восемь лет — это... много.
— Можно узнать.
Андрей думал об этом потом долго. Неделю, наверное. Потом написал бывшему коллеге — Лёхе Гришину, с которым когда-то работали на одном объекте в Подмосковье. Не был уверен, что тот ответит. Лёха ответил на следующий день.
«Андрюха, живой?! Мы думали ты вообще... ладно, не важно. Ты как?»
«Нормально. Пытаюсь».
«Ты прораб хороший был. Если серьёзно — могу поспрашивать у наших. Тут один объект намечается, небольшой. Если хочешь, сначала просто помощником, без лишней ответственности».
Андрей перечитал три раза. Потом написал: «Хочу».
Это оказалось не так страшно, как он думал. И страшнее, чем ожидал, — одновременно. На объекте его знали через Лёху, смотрели с осторожностью, но открыто ничего не говорили. Работа была простая — бумаги, замеры, контроль за материалами. Руки помнили. Голова, правда, иногда плыла — не от выпитого, а от отвычки. Но плыла и возвращалась.
Вечерами он звонил брату — как и обещал. Разговоры были короткие, иногда совсем ни о чём. Но Витька всегда брал трубку.
— Как объект? — спрашивал он.
— Идёт помаленьку. Сегодня плиты возили, я принимал.
— Это хорошо. Это правильно.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что это правда всегда.
Андрей улыбался. Сам себе, в темноту комнаты.
Ира написала сама — он не ожидал. Короткое сообщение: «Говорят, ты работаешь. Это хорошо». Он долго думал, что ответить. В конце написал: «Да. Стараюсь». Она не ответила, но и этого было достаточно.
Потом была зима. Долгая, серая, с коротким днём и долгими вечерами, которые давались тяжелее всего. Именно вечерами тянуло сильнее. Не потому что хотелось — почти не хотелось. А потому что тишина давила, и было непонятно, куда себя деть.
Он купил книги. Давно не читал — лет десять, наверное. Взял наугад, в переходе, у старика, который торговал с раскладного столика. Попался какой-то роман про войну, советский. Андрей открыл дома, думал — не пойдёт. Читал до двух ночи.
Пришёл к Павлу Семёновичу и рассказал.
— Не ожидал от себя, — признался он. — Всю ночь читал. Как в детстве.
— А в детстве любили читать?
— Очень. Потом как-то... некогда стало. А потом уже и не до того.
— Значит, вернулось кое-что своё.
— Выходит, так.
Павел Семёнович помолчал и сказал:
— Вот это и есть, Андрей, то, о чём мало говорят. Что возвращается не только здоровье. Возвращается человек. Постепенно, по кусочку — но возвращается.
Андрей не ответил. Просто кивнул и посмотрел в окно.
На улице мела метель. Снег летел горизонтально, фонари мотались. И почему-то это было красиво.
В конце зимы Ира написала снова. На этот раз длиннее.
«Андрей, Соня спрашивает про тебя. Я не знаю, что говорить. Она не маленькая уже, понимает больше, чем кажется. Если ты держишься — скажи. Я не хочу ей врать».
Он долго сидел с телефоном в руках. Соня. Он даже голос её уже почти не помнил — только то, какой он был, когда ей было лет шесть и она тараторила что-то про мультики, не останавливаясь.
Написал:
«Держусь. Работаю. Хожу к врачу. Если она захочет — я готов. Не тороплю. Как скажешь».
Ира прочитала и долго не отвечала. Потом написала одно слово: «Хорошо».
Соня позвонила сама через неделю. Голос у неё оказался — не тот, что он помнил. Взрослее. Немного осторожный.
— Папа?
Это слово ударило его куда-то в грудь так, что он на секунду забыл говорить.
— Да. Привет, Соня.
— Привет. Ты как?
— Хорошо. Работаю. А ты как? Как в школе?
— Нормально. По математике пятёрка.
— Серьёзно? Ты всегда хорошо считала.
— Ты помнишь?
— Конечно помню.
Помолчали. Но не неловко — как-то по-другому. Как будто оба привыкали к тому, что это — реально. Что это правда происходит.
— Папа, а ты... ты правда не будешь больше?
Он мог бы сказать «не буду» — просто и твёрдо. Мог бы пообещать с уверенностью, которой, если честно, у него не было до конца. Но он не хотел снова обещать ей то, в чём не был железно уверен. Она заслуживала правды.
— Я делаю всё, чтобы не было, Соня. Каждый день. Это всё, что я могу тебе честно сказать.
Она помолчала.
— Ладно, — сказала она наконец. — Я поняла.
— Ты умная.
— Это от тебя, наверное, — произнесла она, и в голосе мелькнула такая маленькая, осторожная улыбка, что у него перехватило горло.
Разговор закончился минут через двадцать. Ни о чём особенном — про школу, про то, что у них появился кот, про то, что она ходит на плавание.
Когда повесил трубку, он долго сидел на кухне. Стакан, который он тогда выбросил, так и не купил нового. Пил чай из кружки с отбитой ручкой.
Налил ещё.
За окном начинало светать — первые несмелые полосы над крышами, серо-розовые. Скоро весна.
Павлу Семёновичу он рассказал про звонок на следующем приёме.
— Она спросила, буду ли я снова, — сказал он. — Я ей честно ответил. Что не знаю наверняка, но делаю всё, что могу.
— Это правильно.
— Я боялся, что она обидится. Что ей нужны гарантии.
— Детям нужна правда, — сказал Павел Семёнович. — Они чувствуют ложь лучше нас. Вы поступили правильно.
— Как вы думаете, она поверила?
Врач посмотрел на него.
— Я думаю, она решила попробовать поверить. Это важнее, чем просто поверить.
Андрей кивнул.
— Знаете, — сказал он после паузы. — Когда я там лежал, на кухне, я ничего не чувствовал. Вообще. Ни страха, ничего. А сейчас... всего так много. Иногда слишком много.
— Это и есть жизнь, — просто ответил Павел Семёнович. — Вы к ней отвыкли. Привыкайте заново.
Весной Лёха предложил ему занять место полноценного прораба на новом объекте. Небольшой жилой дом в области. Андрей согласился — и боялся этого, и хотел одновременно.
В первый день он стоял на площадке, смотрел на котлован и думал: вот оно. Вот начало. Снизу — земля, сверху — небо, и где-то между ними — дом, которого ещё нет, но будет.
Позвонил брат. Как будто почувствовал.
— Ну как там?
— Нормально, Вить. Хорошо, — сказал Андрей. И на этот раз слово «нормально» значило именно то, что значило.
— Вот и отлично, — сказал брат. — Давай.
Андрей убрал телефон в карман и пошёл на площадку. Под сапогами хрустел подмёрзший грунт, где-то работал экскаватор, кричали рабочие.
Он пережил то, что не должен был. Он сам это знал.
И каждый день — просто каждый обычный день — был теперь чем-то, что он не принимал как должное.