Телефон завибрировал третий раз подряд, когда Татьяна снимала котлеты со сковородки. Она вытерла руки о фартук и взяла трубку — на экране светилось «Свекровь».
— Танюш, ты сидишь? — голос Веры Павловны был такой бодрый, будто она лотерею выиграла. — Я тут такое придумала! Юбилей у меня через две недели, шестьдесят пять, а праздновать негде. Ресторан, сама понимаешь, для воров. А у вас квартира большая, человек двадцать поместится. Я уже всем сказала, что у нас дома будет.
Татьяна посмотрела на часы. Половина седьмого. После смены в поликлинике она ещё ничего не ела, и ей сегодня надо обзвонить три семьи, которые отказались от прививки.
— Вера Павловна, погодите. Двадцать человек?
— Ну да, своих немного — Зинка с мужем, тётя Люся, Гена с Олей, племянники. Ты не переживай, я тебе помогу. Списочек блюд накидаю. Ты же у нас рукодельница, Серёжка хвастался — холодец у тебя пальчики оближешь.
— Так двадцать же человек.
— Танюш, ну родная мать у меня одна, — обиженно протянула свекровь. — Серёжке скажи, он одобрит.
И положила трубку.
Татьяна постояла секунду с телефоном в руке, потом аккуратно положила его рядом с разделочной доской. Серёжа сидел в комнате, что-то смотрел на ноутбуке. Звук был выкручен — комментатор кричал про подачу.
— Серёж.
— М?
— Мама звонила. Хочет юбилей у нас праздновать. Двадцать человек.
Он не повернулся.
— Ну и хорошо. Маме приятно будет.
— Сергей, двадцать человек. Готовка, уборка, посуда. Я работаю.
Теперь он повернулся, и на лице у него было то самое выражение — устало-снисходительное.
— Тань, ну это же мама. Один раз в жизни шестьдесят пять. Что ты как маленькая. Ну приготовишь, ну помоешь. Все так делают.
— Кто это все?
— Ну все. Жёны. Это нормально.
Татьяна вернулась на кухню и долго смотрела на сковородку. Потом выключила газ и села на табуретку.
Двадцать человек. Это значит — два салата по большой миске, нарезка, горячее минимум двух видов, закуски, торт, фрукты. Это значит — встать в пять утра в субботу. Это значит — на продукты уйдёт тысяч двадцать восемь, не меньше, и платить будет она с Серёжей, потому что свекровь «дарит праздник». Это значит — после праздника гора посуды до часу ночи, потому что посудомойка у них на восемь персон, не на двадцать.
А на следующий день у неё дежурство сутки.
В пятницу за неделю до юбилея Татьяна сидела на кухне с калькулятором. Не на телефоне — настоящим, тем советским, с большими кнопками, который остался от мамы. Так лучше думалось.
«Оливье» — килограмм мяса, десяток яиц, банка горошка большая, огурцы, картошка, лук, майонез. Селёдка под шубой — две селёдки, свёкла, морковка, картошка. Холодец — свиные ножки, рулька, специи, варить шесть часов. Курицу запечь — три штуки. Голубцы — потому что Вера Павловна обожает голубцы и без них юбилей не юбилей. Нарезка мясная и сырная — это тысячи три. Хлеб, лимоны, оливки. Фрукты — виноград, апельсины, яблоки. Торт она не печёт, закажет, тысяч пять минимум на двадцать человек.
Татьяна писала в столбик и складывала. Получилось двадцать восемь тысяч шестьсот.
Проверила два раза. Ошибки не было.
В комнате Серёжа смеялся над чем-то в телефоне.
— Серёж, иди сюда.
Он пришёл, жуя бутерброд.
— Что?
— Смотри. Это продукты на юбилей. Двадцать восемь тысяч.
— Ну и?
— Артёмке кроссовки покупать, помнишь? Он из старых вырос. Четыре тысячи. И за ипотеку двадцать восьмого.
— Тань, ну мама же шестьдесят пять. Не каждый день.
— Серёж, я не про это. Я про то, что мы эти деньги тратим, а мама даже не предложила скинуться. Она «дарит» нам праздник. А получается, мы его себе сами и дарим, и ей в придачу.
— Ну ты прямо как чужая. Это же семья.
Татьяна положила карандаш.
— Хорошо. Тогда давай так. Я делаю оливье, селёдку под шубой и закупаю всё на стол. Голубцы пусть мама сама готовит у себя, привезёт. Холодец отменяем — летом холодец вообще ни в одни ворота. Курицу пусть Зинка запечёт, она хвасталась духовкой новой. Торт мама заказывает на свои. И посуду после праздника моют все, кто остаётся. Кто уходит — забирает свою тарелку, моет, ставит.
Серёжа смотрел на неё, как будто она говорила по-китайски.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
— Мама обидится.
— Может быть.
— Гости что подумают?
— Что хозяйка — живой человек.
— Тань, я тебя не узнаю.
Она встала и убрала калькулятор в ящик.
— Серёж, я завтра позвоню маме и скажу. Если хочешь сам — звони сам. Если нет — звоню я. Но праздник будет так, как я сказала.
Он постоял, ожидая, что она передумает, потом ушёл в комнату. Через десять минут она услышала, как он говорит по телефону, тихо, чтобы она не слышала, — жаловался кому-то. Может, матери. Может, брату.
Татьяна налила воды и выпила всю кружку залпом.
В субботу утром она позвонила Вере Павловне сама.
— Вера Павловна, доброе утро. Я насчёт юбилея. Я сделаю оливье, селёдку под шубой, нарезку, фрукты, напитки. Голубцы, пожалуйста, приготовьте дома и привезите — у вас лучше получается. Курицу попросим запечь Зину, у неё духовка хорошая. Торт закажете на своё усмотрение. Посуду гости моют сами или забирают с собой.
В трубке была пауза. Долгая.
— Танюш, это что такое сейчас было?
— Это распределение, Вера Павловна. Я работаю шесть дней, в воскресенье после юбилея у меня дежурство сутки. Я физически не вытяну стол на двадцать человек одна.
— Так Серёжа поможет.
— Серёжа на работе до семи. И в субботу тоже. Он не успеет.
— Ну ты так не говори. Я что, тебе чужая?
— Не чужая. Поэтому и говорю прямо.
— Я подумаю, — сказала свекровь холодно и положила трубку.
Через двадцать минут она перезвонила.
— Татьяна. Я поговорила с Зиной. Она запечёт курицу. Голубцы я привезу. Но имей в виду — если кто-то будет недоволен столом, это уже на твоей совести.
— Хорошо, Вера Павловна.
— И, Танюш… вот мать у меня была — она бы для зятя в лепёшку расшиблась. А времена пошли — каждый только за себя.
Татьяна промолчала. Свекровь ещё подышала в трубку и отключилась.
Юбилей был назначен на субботу, шестое июня. Татьяна встала в семь, не в пять — это уже было победой. Оливье сделала с вечера, селёдку утром. К двенадцати кухня выглядела как кухня, а не как поле боя. Серёжа ходил мрачный и переставлял стулья.
— Тань, может, я всё-таки картошку запеку? Неудобно как-то.
— Серёж, всего хватит. Двадцать человек, четыре салата, голубцы, курица, нарезка, фрукты, торт. Никто голодным не уйдёт.
— Мама будет нервничать.
— Мама будет праздновать свой юбилей. Это её работа.
К трём начали собираться. Первой приехала Зинаида с противнем кур в фольге. Поставила на стол, не глядя на Татьяну, поджала губы.
— Танюш, ну ты даёшь. Я в субботу собиралась с детьми на дачу, а пришлось у плиты стоять.
— Зин, я тоже работаю.
— Я тоже работаю. И что теперь?
Тётя Люся, мамина двоюродная сестра, приехала с цветами и тортом — с тем самым, который заказала Вера Павловна. Тётя Люся была маленькая, кругленькая, с громким голосом и манерой говорить «батюшки светы» через каждое предложение.
— Танюш, батюшки светы, какая ты молодец, всё успела. А я Верке говорю — Верк, ну ты совесть имей, девка работает. А она мне — а что, мол, невестка для того и невестка. Я говорю — батюшки светы, какая невестка, она тебе человек.
Вера Павловна вошла в этот момент. С кастрюлей голубцов. Услышала — но сделала вид, что не услышала.
— Ну, дорогие мои! Вот и я. Танюш, помоги поставить.
Татьяна помогла. Голубцы пахли восхитительно — Вера Павловна готовила их действительно лучше всех, тут не поспоришь.
Гена — деверь, младший брат Серёжи — приехал с женой Олей и двумя бутылками вина. Племянники, человек семь, заполнили всю комнату шумом. Подруга Веры Павловны, баба Валя, приехала вместе с ней и сразу начала командовать — где сесть, как порезать хлеб, почему салфетки не такие.
К пяти все были за столом. Татьяна последний раз пробежала по кухне, переложила оливье в красивую миску, поставила нарезку и села.
Серёжа поднял первый тост. Что-то длинное про маму, про корни, про семью. Татьяна слушала и думала, что устала, но не убита.
Часа через два началось то, ради чего, собственно, и пишутся такие истории.
Сначала тётя Люся попросила добавки голубцов и сама пошла на кухню, принесла кастрюлю на стол.
— Танюш, сиди, сиди, я сама. Я тут не белоручка.
Потом Оля, жена Гены, тихо собрала пустые тарелки и понесла на кухню. Татьяна встала, чтобы пойти за ней, но Оля махнула рукой:
— Танюш, я тебе говорю — сядь. Я мою. Ты весь день стояла, я видела.
Зинаида сидела с прямой спиной и не двигалась. Когда мать спросила её, не хочет ли она помочь убрать со стола, Зинаида сказала:
— Мам, я курицу запекла. На мне свой кусок.
Вера Павловна поджала губы, но смолчала.
Гена налил себе ещё вина и громко спросил:
— А чё это у нас холодца нет? Мам, я к тебе на юбилей за холодцом ехал.
— Гена, лето, — сказала Татьяна.
— Ну и что лето. Холодец — это душа стола.
— Гена, — сказала тётя Люся, — батюшки светы, ты в свои тридцать восемь сам холодец сварить не можешь? Свинина в «Магните» есть, кастрюля у мамы найдётся. Хочешь холодец — варишь холодец.
Гена обиделся и налил себе ещё.
Баба Валя, которая до этого жевала молча, вдруг подала голос.
— А вот в наше время невестки работали на двух работах и стол накрывали на сорок человек. И не пикали.
— Валентина Семёновна, — сказала Татьяна спокойно, — в ваше время и пенсия была другая, и жильё давали. Время изменилось.
— Грубишь старшим, — сказала баба Валя.
— Не грублю. Отвечаю.
Вера Павловна поправила скатерть, посмотрела на сына. Серёжа смотрел в тарелку.
К девяти гости начали расходиться. И вот тут Татьяна увидела самое интересное.
Тётя Люся сама помыла свою тарелку, рюмку и вилку. Поставила на сушилку, поцеловала Татьяну в щёку и сказала:
— Молодец, девка. Не давай себя есть.
Оля и Гена ушли — Оля занесла на кухню три тарелки, Гена прошёл мимо посудомойки и не повернул головы. Оля посмотрела на него, потом на Татьяну и пожала плечами.
Племянники свалили в облаке хохота, оставив за собой стаканы с недопитым лимонадом и обкусанные мандарины. Их родители — двоюродная сестра Веры Павловны и её муж — забрали детей, забыв убрать вообще что-либо.
Зинаида встала, отнесла свою тарелку на кухню, демонстративно её сполоснула и поставила на сушилку.
— Я свою помыла. Как ты просила.
— Спасибо, Зин.
Баба Валя ушла первой и не убрала ничего.
И тут случилось то самое.
Вера Павловна, разрумянившаяся от вина и тостов, обошла стол, посмотрела на разруху — горы тарелок, бокалы со следами помады, обглоданные куриные кости — и громко сказала:
— Ну, Танюш, я устала, я к себе пойду. Серёжка, проводи маму. А ты тут уж разбирайся, хозяйка.
Татьяна подняла на неё глаза.
— Вера Павловна. Помните уговор? Гости моют свою посуду. Вы — гостья на сегодняшнем празднике, праздновали вас. Но раз вы хозяйка юбилея, давайте уберём вместе.
В комнате стало тихо. Серёжа замер с курткой матери в руках.
— Танюш, ты шутишь? — Вера Павловна засмеялась, но глаза у неё были злые. — Я пожилой человек. У меня спина.
— У меня тоже спина. И завтра в десять вечера я заступаю на сутки.
— Сергей! — позвала свекровь. — Ты слышишь, как со мной твоя жена разговаривает?
Серёжа стоял, держа куртку, и молчал. Татьяна видела, как у него дёргается щека.
И тут заговорила Оля. Тихо, но твёрдо.
— Вера Павловна, я останусь, помогу Тане. Гена, ты тоже остаёшься.
— Я что, посудомойка? — взвился Гена.
— Ты сын, который пришёл на мамин юбилей и ничего не сделал. Останешься и поможешь снохе. Иначе домой я пойду одна.
Серёжа наконец положил куртку и подошёл к столу.
— Мам, поезжай. Я уберу.
Вера Павловна стояла секунд десять. Потом схватила куртку, сумку, торт, который остался, — целую половину — и пошла к двери.
— Ноги моей здесь больше не будет, — сказала она в коридоре.
— Спокойной ночи, Вера Павловна, — ответила Татьяна.
Дверь хлопнула.
Оля включила воду в раковине. Гена молча начал собирать тарелки со стола. Серёжа стоял посреди комнаты и не знал, куда деть руки.
— Серёж, — сказала Татьяна, — мусорные пакеты в шкафу под мойкой. Возьми большой.
Он пошёл за пакетом.
Татьяна села на стул возле обеденного стола, налила себе остатки вина из открытой бутылки и сделала глоток. Вино было тёплое и кислое. Она поставила бокал и начала собирать со стола салфетки, скомканные и грязные, в один комок.
Где-то в коридоре звякнули ключи — это Серёжа достал пакет из шкафа.
— Тань, — сказал он от двери кухни, — ты прости.
Она не повернулась. Скомкала ещё одну салфетку, бросила в общую кучу, потянулась за следующей.