Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, сжимая тонкими пальцами фарфоровую чашку так, словно это был пульс самой цивилизации. Над его накрахмаленным воротничком возвышалось лицо редкой интеллектуальной лепки, на котором застыло выражение бесконечной скорби по уходящей культуре. В мыслях его теснились античные портики, категорические императивы и тончайшие кружева метафизики.
«Мир, – думал Платон Пантелеймонович, меланхолично глядя на сахарницу, – есть лишь совокупность феноменов, стремящихся к упорядоченности. Мы, последние из могикан духа, обязаны блюсти чистоту логоса в этом хаосе бытия».
В этот момент за соседним столиком произошло событие ничтожное, но фатальное: грузная дама в кричащей шляпе, пытаясь достать платок, неловко задела сахарницу. Белые кубики с сухим стуком рассыпались по скатерти.
Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его бровь взметнулась вверх, как испуганная птица.
– Видите? – обратился он к опешившему официанту, указывая на рассыпанный рафинад. – Вот он, чистейший алогизм в действии! Вы ведь понимаете, что такое алогизм, юноша? Это не просто отсутствие логики, это ее полное, злонамеренное отрицание. Это когда следствие не просто не вытекает из причины, а плюет ей в лицо, танцуя на руинах здравого смысла.
Официант замер, прижав поднос к груди.
– Алогизм – это фундамент нашего абсурдного существования, – продолжал Похотливый, и голос его начал терять салонную бархатистость. – Вот сахар лежит. Казалось бы – сладкий кристалл. Но в контексте этого нелепого падения он превращается в символ энтропии. А где энтропия, там и распад. А где распад – там, извольте видеть, и бабы!
Он подался вперед, и его глаза хищно блеснули.
– Ведь женщина – это и есть ходячий алогизм в юбке, понимаешь ты, любезный? Вот эта корова уронила сахар, а у меня в башке уже крутится, как вчерашняя Верка из четвертой парадной... Она же как этот рафинад – снаружи белая, а начнешь лизать – сплошной диабет и никакой логики. Ты ей про Канта, а она тебе – «купи сапоги». Алогизм! Полный разрыв причинно-следственных связей между ее куриным мозгом и моими возвышенными порывами.
Платон Пантелеймонович тяжело задышал, его воротничок помялся.
– И вот ты стоишь, смотришь на эти кубики, а видишь ее ляжки, такие же рыхлые и рассыпчатые. И понимаешь, что все в мире – от падения курса рубля до дождя за окном – ведет к одному: к тому, как эта халда задирает подол в темном коридоре. Весь этот ваш алогизм – просто ширма для того, чтобы прикрыть похоть, которая прет из каждой щели, как деготь из дырявой бочки! Тьфу!
Он грохнул чашкой о блюдце, обрызгав скатерть коричневыми каплями, и добавил уже совсем хрипло:
– Сахар она рассыпала... Дура ты, баба, и логика у тебя – между ног, такая же кривая и потная. Понарожали алогизмов, теперь порядочному человеку и кофе выпить не с кем, чтоб не вспомнить, как Верка в подворотне...
Платон Пантелеймонович резко встал, поправил внезапно ставший тесным пиджак и, не глядя на онемевшую публику, вылетел вон, волоча за собой шлейф невидимого, но густого амбре из высшей философии и низменных инстинктов.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях эксцентричного Платона Похотливого.