Валентина Петровна просыпалась рано, ещё до рассвета. В маленькой двухкомнатной квартире было тихо, только старый холодильник гудел на кухне да скрипели трубы отопления. Она ставила чайник, надевала тёплый халат и первым делом смотрела на телефон. Экран был пустым.
Сын раньше звонил почти каждый день. Сначала из армии, потом из института, потом уже из Москвы, где у него появилась хорошая работа. Валентина Петровна всем соседкам рассказывала, что её Серёжа “выбился в люди”. Ради этого она когда-то продала золотые серьги матери и взяла кредит на его учёбу.
В провинциальном городке о её сыне знали почти все.
— В Москве живёт! Начальником стал! — с гордостью говорила она в очередях и поликлинике.
Люди уважительно кивали, а она чувствовала, будто сама тоже стала немного важнее.
Потом звонки стали реже. Сначала он объяснял это работой, потом детьми, потом постоянной занятостью. Иногда между разговорами проходили две недели, потом месяц. Но Валентина Петровна всё равно каждое утро проверяла телефон.
Она научилась ждать тихо. Не жаловалась соседям и никогда не звонила первой слишком часто — боялась помешать. Только иногда подолгу стояла у окна и смотрела на пустой двор, где качались ржавые качели. Ей казалось, что ожидание стало главным делом её жизни.
Раз в месяц она собирала сыну посылку. Домашние соленья, шерстяные носки, сушёные грибы, конфеты для внуков, которых она видела всего два раза. На почте её уже знали по имени и даже не спрашивали паспорт.
— Опять в Москву? — улыбалась девушка за стеклом.
Валентина Петровна кивала и тоже улыбалась.
Однажды зимой Серёжа не позвонил даже на её день рождения. Она весь день просидела дома в чистом платье, будто ждала гостей. На столе стоял маленький торт из магазина и две чашки — по старой привычке. Вечером она всё-таки набрала сына сама, но услышала только короткие гудки.
На следующий день позвонила соседка Нина и сказала, что видела в интернете фотографии Серёжи.
— Красиво живут, — вздохнула она. — Жена у него такая модная… И дети уже большие.
Валентина Петровна долго не решалась открывать страницу сына. Потом надела очки и медленно стала листать фотографии. Рестораны, поездки, новая квартира, улыбающиеся дети возле огромной ёлки. На снимках была вся его жизнь — только её самой в этой жизни будто не существовало.
Она заметила это случайно. Под одной фотографией жена Серёжи отвечала кому-то в комментариях:
«Нет, это не моя свекровь. Она живёт далеко, в провинции. Мы почти не общаемся».
А чуть ниже был ответ самого Серёжи:
«Там сложный человек. Лучше не начинать эту тему».
Валентина Петровна перечитала эти слова несколько раз. Потом аккуратно сняла очки и долго сидела неподвижно. За окном медленно падал снег, а на кухне всё так же гудел старый холодильник.
Она вдруг вспомнила, как в девяностые стояла на рынке в мороз и продавала чужие куртки, чтобы купить сыну зимние ботинки. Как ночами шила ему рубашки, потому что фабричные были слишком дорогими. Как убеждала его уехать в Москву, когда он сам боялся.
— Тебе здесь делать нечего, Серёжа, — говорила она тогда. — Ты должен жить лучше меня.
Через несколько дней он всё-таки позвонил. Голос был торопливый и чужой. Он что-то говорил про работу, про пробки, про ипотеку и нехватку времени. Валентина Петровна молча слушала и впервые не знала, что ответить.
— Мам, ты чего молчишь?
Она посмотрела на потёртые обои, на старые фотографии в серванте и тихо сказала:
— Да нет, сынок. Просто связь плохая.
После разговора она не плакала. Только медленно убрала со стола телефон и накрыла его салфеткой, будто ненужную вещь. А утром впервые за много месяцев не стала проверять, не пропустила ли звонок.