Я вышла от Лены уже в темноте.
Василий шёл рядом до развилки, молча. У старого тополя остановился, поднял воротник, посмотрел на меня боком.
— Дарья, ты домой иди. К конторе сейчас не суйся. Если тебя увидят там ночью — на тебя же всё и повесят.
— Я и не пойду.
Он удивился — я видела, как у него дёрнулось плечо.
— Не пойдёшь?
— Не пойду. Если бы я могла что-то взять оттуда сейчас — пошла бы. А так — только дам им повод. Утром приду как зоотехник, на работу. По праву.
Василий помолчал.
— Так и правильно, наверное.
— Ты иди. И жене скажи: к ней Настасья больше не пойдёт. Им сейчас не до того.
— Дай-то Бог.
Он пошёл в свою сторону, к посадке. Я смотрела ему в спину, пока он не скрылся за углом. Потом повернула к дому.
Дома я села к столу, как была, в куртке, и долго сидела, погрузившись в размышления. Было слишком много всего: акты, бирки, шёпот скотниц, рыжая корова на Генкином дворе и ещё куча всего, что постепенно вырисовывалось в цельную картину.
Я попыталась думать по порядку.
Бурёнку, может быть, увезли, пока я сижу за столом. И если так — Бурёнки уже нет ни у Генки, ни в ближнем сарае, и искать её бессмысленно.
А вот документы — это другое.
Я выпрямилась. Какое-то время сидела неподвижно, потом достала блокнот и открыла на чистой странице.
Если корова числилась слабой, ей урезали бы корма. Это закон фермы, и закон бухгалтерии. Концентраты дороги, их выдают по группам: высокоудойные — больше, средние — меньше, слабые — почти ничего, одно сено и силос. Если в молочной ведомости Бурёнка с июля «снижала», то в кормовой её должны были перевести в среднюю группу самое позднее в августе. И отметки о выдаче концентратов — уменьшиться.
А я знала точно: Бурёнке давали полную норму. Я сама в начале августа смотрела рацион — сверяла перед собранием. И сама расписывалась на одном из листов сверки.
Молочную ведомость переписали. Это было очевидно.
А кормовую — переписать сложнее. Кормовая ведётся каждый день, с отметками. Концентраты получают со склада, под подпись кладовщика. На Бурёнку шла ежедневная норма — и эта норма должна была лечь и в фермерскую тетрадь, и в сводку у бухгалтера. Два экземпляра.
Я закрыла блокнот и пошла спать.
***
Светало медленно. Над крышей конторки висел низкий туман. Я открыла ворота, прошла по проходу. Коровы стояли спокойно. Я постояла у перекладины и прошла дальше.
Михалыч был на месте. Он поднял голову раньше, чем я успела поздороваться.
— Доброе утро, Михалыч.
— Доброе.
Он сказал это и сразу опустил голову, будто что-то рассматривал на полу. И вдруг выговорил тихо, скороговоркой:
— Я не спал тогда.
Я остановилась.
— Правда?
Он молчал, будто переваривая сказанное.
— Михалыч?
— Не сейчас, Дарья.
Я не стала давить и пошла дальше.
***
Скотницы собирались как обычно. Тамара пришла первой, Полина — следом, с термосом в руках. Лена вошла позже, как и вчера и сразу пошла в дальний конец, к скребку.
Я увидела, как пришла Настасья и направилась к ней.
— Доброе утро, Настасья.
— А, Дарья. Доброе.
— Настасья, мне сегодня нужно сверить рацион.
— Рацион?
— Да. Перед районной проверкой. Они всегда смотрят, как у нас с кормами по группам. Лучше я заранее проверю, чтобы не было замечаний. У нас же концентраты строго — на каждую корову своя норма.
Я говорила спокойно, как зоотехник, который собирается проверять рабочую ведомость.
Настасья посмотрела на меня. Я видела, как у неё дрогнули губы — она готовила ответ, но не сразу нашла его.
— Так у тебя свои записи есть.
— У меня по группам прикидка. А мне нужно по фактической выдаче, по дням. Чтобы я могла сказать районному: вот, мы по такой-то корове выдавали столько-то, по такой-то — столько-то. Иначе они меня же первой и спросят.
Она помолчала.
— Ну посмотри.
И достала из ящика большую тетрадь в коричневом коленкоре, в которую ежедневно вносятся отметки о выдаче, потом раз в декаду сводка идёт в бухгалтерию.
Я стала листать тетрадь и украдкой видела, что Настасья не сводит с меня глаз.
— Настасья, ты бы делом занялась, а я тут сама разберусь — не впервой.
— Да я только...
— Ты будто мне не доверяешь, с чего бы?
Она внимательно на меня посмотрела, хотела было что-то ответить, но промолчала и занялась своими записями.
Я листала тетрадь, так как страницы шли по дням.
Первое августа: концентраты — две с половиной, силос, сено. Подпись Настасьи. Внизу страницы — отметка кладовщика.
До самого тридцать первого — два с половиной килограмма концентратов ежедневно, по верхней норме высокоудойной группы. Не было ни одного дня, чтобы Бурёнке урезали корм.
Я перелистнула на июль. То же самое. На сентябрь — первая декада, до того дня, как корова пропала, — то же самое. Полная норма. Концентраты, сено, силос. Подписи Настасьи. Отметки кладовщика.
А по молочной ведомости с июля Бурёнка «снижала».
Я сидела над раскрытой тетрадью и чувствовала холодное, спокойное удовлетворение.
Если корова два месяца плохо доилась — её перевели бы в группу средних. Концентраты урезали бы — это сделала бы сама Настасья, потому что иначе на неё бы налетела бухгалтерия: зачем кормишь слабую корову по верхней норме, разоряешь колхоз. А тут — два месяца «снижения» по молочной — и при этом усиленный рацион по кормовой.
Они переписали одну ведомость и забыли про вторую.
Я закрыла тетрадь и хотела было направиться к выходу, но тут мой взгляд остановился на ящике с другой стопкой бумаг. Там лежала ещё одна тетрадь которую я узнала по корешку: сводка по выдаче концентратов за декаду — та, что уходит в бухгалтерию. Дубликат. Если переписывать — то надо и её, и фермерскую, и подписи кладовщика в обеих.
Малость поразмыслив я решила оставить всё, как есть и ждать подходящего случая.
Снаружи, у ворот, стоял Михалыч. Делал вид, что осматривает петли. Когда я вышла, он посмотрел на меня прямо.
— Ну как, Дарья? Всё в порядке с бумагами?
Я подумала секунду и ответила:
— В порядке, Михалыч.
— Ну и хорошо.
***
Я нашла Полину у дальнего стойла. Она поила тёлку из ведра, разговаривала с ней негромко, по-домашнему.
— Полина, помоги, пожалуйста. Я перед районом по нормам выдачи прохожусь. Ты на концентратах Бурёнке часто стояла?
Полина выпрямилась.
— Я ей почти всегда носила. Лена не любит к Бурёнке подходить — та к ней не привыкла. Тамара молодая, путает, кому сколько.
— И полную норму?
— Полную, конечно. Куда меньше? Корова сильная. Двадцать литров — это не шутка.
— Полина, скажи… В августе, в сентябре — тоже полную?
— Дарья, ты к чему ведёшь?
— Я ни к чему. Я спрашиваю по работе.
— По работе. — Она повторила, и я слышала, как в голосе появилась осторожность. — Ну если по работе — да. И в августе, и в сентябре. До самого того утра.
— А ослабшую корову, Полина, чем кормят?
— Ослабшую — сеном да силосом. Концентратов чуть, чтобы только не пропала совсем. Бурёнке мы такого не давали никогда. Бурёнка всегда первая получала, по полной.
Она помолчала. Потом сказала тише:
— Я ж не вчера в коровнике, Дарья. Тридцать лет тут. Плохую корову так не кормят. А если кормят — значит, не плохая.
— Полина, ты это сегодня сможешь сказать? Если спросят.
Она замерла.
— Кто спросит?
— Те, кто приедет.
— Если спросят прямо — скажу, а сама лезть не буду.
— Этого хватит.
Я отошла. У соседнего стойла стояла Тамара — слышала, не слышала, не знаю, но точно была близко. Молодая, тонкая, в платке, повязанном по-городскому, узлом назад. Она вытирала руки о фартук и смотрела на меня.
— Тамара.
— Чего, Дарья Ивановна?
— Ты вчера мне сказала про печку. Про бумагу.
Тамара побледнела. Я видела — губы вдруг стали бескровными.
— Дарья Ивановна, не надо. У меня дети.
— Я знаю про детей, Тамара. Но скажи мне сейчас одно: ты сегодня видела, чтобы Настасья куда-то носила папку?
Она помолчала. Глаза забегали — на дверь конторки, на проход, на меня.
— Видела. Утром, до меня. Я шла — а она от правления возвращалась. С пустыми руками. Туда, наверное, с папкой ходила.
— С какой папкой?
— С той, что в ящике под замком держит.
— Точно?
— Точно. Я её папку знаю — у неё одна такая, тёмная, с тесёмками.
***
Прохор Семёныч сидел на складе, на старом ящике из-под мыла, и подшивал валенок. Старик за семьдесят, худой, с белой щетиной и сухими руками. Лет тридцать кладовщиком, всю жизнь — здесь.
— Прохор Семёныч, доброе утро.
— Здравствуй, Дарья.
— Сверочка перед районом.
— Дак сверочка — это к Настасье.
— У Настасьи я уже была. Теперь к тебе. Концентраты — твоя епархия.
Он отложил валенок. Посмотрел на меня поверх очков.
— Что хочешь?
— Хочу проверить, по каким нормам в августе и сентябре уходили концентраты по высокоудойным по нашей группе.
Он помолчал. Потёр большим пальцем по краю стола.
— Дарья, — сказал он наконец, тихо, — я бумаги пишу как мне дают. Сколько Настасья требует — столько и выдаю. Со склада ушло — расписался. Это всё, что я знаю.
— Прохор Семёныч, я тебя ни в чём не виню.
— А я и не оправдываюсь. Я говорю как есть. По бумагам у меня всё чисто. Каждая выдача — под подпись. Захочешь — покажу журнал.
Он встал, открыл шкаф, достал толстый журнал. Открыл на августе.
Я смотрела недолго. Мне хватило. Бурёнка, 0347 — полная норма. Все три декады.
— Прохор Семёныч, ты подписи свои узнаёшь?
— Свои узнаю. Чужих не ставил.
— А Настасья у тебя расписывалась за получение?
— Каждый раз. Без её подписи я со склада зерно не выпускаю. Это правило.
— Спасибо.
Я закрыла журнал. Прохор Семёныч смотрел на меня молча.
— Дарья.
— Да?
— Ты осторожнее с этим. Я тебе ничего не говорю — ты сама всё видишь. Но председатель… он у нас который год сидит. Меня бы он тоже мог давно убрать. Не убирает потому, что я молчу. А ты не молчишь.
— Я зоотехник. Я обязана отвечать за рацион.
— Обязана. — Он кивнул. — Это правда.
И отвернулся к валенку.
***
К одиннадцати меня вызывали в правление.
Председатель в этот раз был не один. У стола стоял ещё один стул, и на нём сидела Зинаида Фёдоровна, бухгалтер.
— Садись, Дарья.
Дмитрий Петрович сидел, сложа руки на папке и спокойно смотрел на меня. И в этом спокойствии чувствовалось, что он уже всё для себя решил.
— Мне доложили, ты с утра кормовую тетрадь у Настасьи смотрела.
— Смотрела. По праву зоотехника. Перед районной проверкой.
— Это понятно. По праву. Только знаешь, Дарья, у меня к тебе вопрос другой. Ты вчера отказалась подписать акт. Сегодня лазаешь по тетрадям. По дворам ходишь, как мне сообщили. У меня складывается впечатление, что ты не зоотехник, а следователь.
— Я делаю свою работу.
— Твоя работа — стадо. А стадо у тебя в каком состоянии? Корова пропала. Ночью. С тебя как зоотехника спросят, почему не уследила. Не с меня. С тебя.
Зинаида Фёдоровна шевельнулась, поправила жакет, ничего не сказала.
— Я готов, — продолжил председатель, — закрыть на это глаза. Если ты сегодня подпишешь акт. Спокойно. По-человечески. Корова выбыла, акт оформлен, район посмотрит и уедет. Будет тихо. Зимовка скоро, людям работать, не до скандалов.
— Я не подпишу, Дмитрий Петрович.
Он молчал. Долго.
— Тогда у меня тоже будет что подписать. Объяснительную в район о том, что зоотехник Воронова уклоняется от исполнения служебных обязанностей, баламутит коллектив, мешает оформлению документов перед проверкой.
Я посмотрела на бухгалтершу. Она не подняла глаз — смотрела на блюдце с потухшей папироской.
— Зинаида Фёдоровна, — сказала я, — а вы цифры подтверждаете по молочной или по кормовой?
Она вздрогнула. На секунду в её лице мелькнула какая-то усталая беспомощность. Потом она сжала губы.
— Я подтверждаю те цифры, которые мне дают.
— А какие цифры вам предоставиляли в последнее время?
— Дарья, — оборвал меня председатель, — Зинаиду Фёдоровну не трогай. Она своё дело знает.
— Дмитрий Петрович, — сказала я. — Я не подпишу акт.
— То есть как?
— А вот так!
— Тогда мы с тобой ещё не закончили, Дарья.
Я встала и вышла.
В коридоре я постояла у окна. Я только что отказалась подписать второй раз — и теперь председатель уже не уговаривал, он готовил удар.
***
На обратном пути на ферму я думала о Зинаиде Фёдоровне. Она бухгалтер и видит цифры. На этом её работа стоит.
Значит, она тоже это знала. И молчала.
Я не злилась на неё. Я понимала, что Зинаида Фёдоровна сорок лет в колхозе, у неё взрослые дети в районе, у одного должность по партийной линии. Бухгалтер при председателе — это не должность, это положение и если поссорился с председателем — значит закончил карьеру.
***
Кормовая исчезла после обеда.
Я зашла в конторку под предлогом — записать вес одной тёлки. Настасьи не было, ящик стоял незапертый. Я открыла, протянула руку к коричневому коленкору — и не нащупала. Перебрала бумаги. Сводки, накладные, журналы посещений. Кормовой тетради в ящике не было. Я закрыла ящик, записала в журнал вес тёлки и вышла.
Настасья шла мне навстречу из коровника. Она прошла мимо, не глядя. В конторке захлопнула дверь.
Я отошла к стойлу Зорьки, постояла, погладила её по шее. Зорька была тёплая, спокойная, дышала ровно.
Подошла Лена. Я не услышала шагов — она встала рядом и сказала тихо, не глядя на меня:
— Унесли?
— Унесли.
— Кому?
— В правление. Скорее всего, Зинаиде.
Лена помолчала.
— Дарья. Они одну бумагу переписали, а вторую забыли. А теперь и вторую переписывают. У тебя осталось не так много времени.
— У меня осталось то, что я уже видела. И то, что видел Прохор Семёныч. И его журнал.
Лена медленно повернула ко мне голову.
— Прохор?
— Я была у него. Он сам показал журнал. Подписи свои. И Настасьи. По датам. Полная норма.
Лена смотрела на меня долго. Потом сказала — и в её голосе впервые что-то дрогнуло, не страх и не радость, а какое-то старое, давно лежавшее без движения чувство:
— Прохор Семёныч мне ещё с Пеструхиных времён должен.
— Чем?
— Тем, что тогда промолчал. Он знал. И теперь, может, не промолчит.
***
Районная машина въехала во двор правления и из него вышли трое. Двое в плащах — старший, как мне сказали потом, был районный зоотехник по фамилии Гладышев, и второй — из ревизионной комиссии. Третий, в ватнике, оказался шофёром, и в кабинет он не пошёл.
Меня вызвали через двадцать минут. Я шла к правлению по сухой дороге, держа в кармане блокнот и с пониманием, что обратной дороги уже нет.
В кабинете было тесно. Председатель сидел за столом, справа от него — Зинаида Фёдоровна, в том же синем жакете. Слева, ближе к стене, сидела Настасья — впервые я видела её сидящей в правлении.
Гладышев, районный зоотехник, кивнул мне без улыбки.
— Воронова Дарья Ивановна?
— Да.
— Садитесь.
Я села. Дмитрий Петрович открыл папку, повернул её к Гладышеву.
— Вот, товарищи. Ситуация у нас следующая. На ферме выбыла корова, бирка 0347. По данным учёта — последние два месяца снижение продуктивности, истощение, рекомендовано обследование. К сожалению, обследовать не успели — корова утром не была обнаружена в стойле. Имеются признаки самостоятельного выхода через заднюю калитку. Сторож в ту ночь, к сожалению, ничего не заметил. Заведующая фермой подтверждает данные по удоям. Акт списания готов, подписи имеются — заведующая, бухгалтер, председатель. — Он сделал паузу. — Не хватает подписи зоотехника. Дарья Ивановна отказывается подписывать. Мотивов своих не объясняет. Имеется устная информация, что зоотехник посещала чужие хозяйства, в том числе хутор за деревней, без согласования и без оснований. Возможно, у Дарьи Ивановны есть свои соображения. Но как руководитель колхоза я обязан довести до вашего сведения, что подобное поведение зоотехника перед проверкой создаёт неблагоприятный фон.
Гладышев посмотрел на меня.
— Дарья Ивановна. Почему вы не подписали акт?
Я открыла блокнот.
— Товарищ Гладышев, — сказала я, и голос у меня был ровный, — Я не подписала акт по одной причине. Данные о снижении удоев Бурёнки не соответствуют действительности.
— На основании чего вы делаете такой вывод?
— На основании моих ежедневных записей. Я веду их двенадцать лет. По Бурёнке за июль, август и первую декаду сентября — стабильно девятнадцать-двадцать литров в сутки, иногда двадцать один.
— Это ваш блокнот?
— Да.
Председатель шевельнулся.
— Товарищи, личные записи зоотехника — это не документ. Документ — ведомость. Ведомость подписана заведующей.
Гладышев кивнул.
— Это верно.
Зинаида Фёдоровна не подняла глаз.
— Хорошо, — сказала я. — Я согласна, что блокнот — не документ. Поэтому у меня есть другой документ.
Председатель посмотрел на меня. Чуть прищурился.
— Какой?
Я почувствовала, как в кабинете нависло напряжение. Зинаида Фёдоровна впервые подняла глаза.
— Кормовая ведомость, — сказала я. — Та, которую ведёт заведующая фермой ежедневно. И сводка по выдаче концентратов, которая в декаду уходит со склада в бухгалтерию под подпись кладовщика и заведующей.
Я повернулась к Гладышеву.
— По молочной ведомости Бурёнка с июля числится снижающей коровой. Двенадцать-четырнадцать литров. На полях — приписка о снижении продуктивности. По кормовой ведомости и по сводке со склада — Бурёнке весь июль, август и первую декаду сентября выдавалась полная норма концентратов высокоудойной группы. Каждый день. Под подпись заведующей фермой. Подтверждено подписями кладовщика — Прохора Семёныча. Я смотрела утром обе тетради. Журнал кладовщика — у него на складе. Кормовая ферменная — была сегодня утром в ящике у Настасьи. После обеда из ящика её убрали.
Я замолчала.
Гладышев положил карандаш на стол.
— Дмитрий Петрович, — сказал он негромко. — Покажите кормовую ведомость по сентябрю.
Председатель не двигался. Потом медленно повернул голову к Настасье.
— Настасья. Где кормовая?
Настасья побледнела. Я видела, как у неё на шее, под платком, дёрнулась жилка.
— В бухгалтерии. Я отнесла на сверку.
Гладышев перевёл взгляд на Зинаиду Фёдоровну.
— Зинаида Фёдоровна.
Она молчала. Долго. Я смотрела на её руки — они лежали на коленях, и пальцы сжимались и разжимались, очень медленно.
— Зинаида Фёдоровна, — повторил Гладышев. — Ферменная кормовая тетрадь по сентябрю у вас?
— Нет, — сказала она. — Сегодня я её не получала.
Председатель не повернул головы. Не пошевелился. Только пальцы его, лежавшие на папке, замерли — не постукивая.
Гладышев посмотрел на меня.
— Дарья Ивановна. Я попрошу вас завтра с утра принести ваш блокнот. И, если можно, пригласить Прохора Семёныча — пусть подойдёт со своим журналом. Пока тетрадь не будет найдена — сегодня акт мы закрывать не будем.
— Дмитрий Петрович. Я останусь до завтра.
***
Я вышла из правления, когда солнце уже легло на крыши. Воздух был прохладный, тянуло от речки.
На ступеньках ссидел Прохор Семёныч, а у ворот стояла Лена.
— Зинаида?
— Зинаида.
— Прохор Семёныч мне когда-то рассказывал, что в сорок третьем у них в эвакуации точно так же одну тёлку списали. И тогда тоже бухгалтер однажды сказал «нет».
Мы постояли молча и я пошла домой. У поворота на свою улицу остановилась и посмотрела назад — на ферму, на правление, на крышу конторки, в которой ещё горел свет. Где-то там, в темнеющем поле за мельницей, стояла Бурёнка — без бирки, привязанная в чужом сарае, и я не знала пока, как её оттуда вытащу. Я знала только одно: дверь, которую сегодня в правлении приоткрыли, обратно сама собой не закроется.
А за этой дверью было больше, чем одна корова.