Глава 2.
Тишина на середине озера
Димка был самым маленьким в классе. Даже младший брат, которому полагалось догонять и тянуться снизу вверх, уже смотрел на него сверху вниз — снисходительно, по-хозяйски. Учителя в шутку называли Димку «недорослем», а мать, моя подруга Ира, с отчаянием мерила его рост каждые выходные, будто надеялась увидеть чудо.
Чудо не приходило. И тогда я предложила: «Давай я посмотрю его прошлое».
Я не люблю это слово — «лечение». Регрессия — это не про таблетки. Это про дверь, которую человеку достаточно просто приоткрыть. Димка согласился сразу. Дети верят легче взрослых.
— Ложись, — сказала я, поправив плед на старом диване. — Закрой глаза. Ты ничего не придумываешь, ты просто смотришь, как кино. Я рядом.
Он кивнул, прикусив нижнюю губу. Мальчишка с огромными, уже чуть уставшими от этой низкорослости глазами.
Погружение вышло мягким, как вход в летнюю воду. Через несколько минут его дыхание выровнялось, веки перестали дрожать. Я задала первый вопрос тихим, обволакивающим голосом.
— Что ты видишь? Расскажи.
— Лодка, — его губы шевельнулись почти беззвучно, а потом голос набрал силу, но изменился. Стал увереннее, что ли. — Мы с дедушкой. Не с моим. Не с папиным папой. Другой дедушка.
— Что вы делаете?
— Рыбачим. Дедушка смеется. У него усы седые, и он говорит: «Антошка, гляди, как клюет!» А меня зовут Димка. Но он говорит Антошка. А я отзываюсь.
У меня мурашки побежали по позвоночнику. Дети не придумывают такие детали специально.
— Расскажи про рыбалку. Что ты чувствуешь?
— Солнце греет, — Дима почти улыбнулся во сне. — От воды пахнет тиной и кувшинками. Там дерево на берегу — кривое, как буква "Г". Мы всегда под ним становимся. Удочка у меня легкая, леска белая. Дедушка сказал: «Самый лучший клев — когда тихо». И мы молчим. И хорошо так. Спокойно.
Я смотрела на его пальцы — они чуть шевелились, будто держали ту самую удочку. Слишком реально для фантазии.
— А дедушка твой, — спросила я осторожно, — он как выглядит? Во что одет?
— В жилетку такую… серую. И шляпа. Шляпа ему велика. Он ее все поправляет. И еще… — Дима помедлил, и вдруг его лицо чуть напряглось, брови сдвинулись, как если бы он пытался разглядеть что-то сквозь туман. — У него трость. В лодке лежит. Я ее сейчас не вижу, но я знаю, что она там. Я помню эту трость. На ней ручка — голова змеи. Глаза из зеленого стекла. Я даже боюсь ее трогать, она как живая.
Я замерла. Трость с головой змеи — не та деталь, которую восьмилетний Димка мог взять из современного мира. Такие вещи уходят с людьми поколения пятидесятых — шестидесятых.
— Хорошо, — я перевела дух. — Скажи мне, чем всё закончилось Не думай. Что в конце?
Я не задала свой обычный взрослый вопрос «что случилось в последний день». Не спросила про смерть. Ребёнку не надо таких слов. Но Дима всё не понял, а просто увидел.
Он помолчал несколько секунд, и когда заговорил снова, голос стал отстраненным, как будто он смотрел на знакомое место издалека.
— Наша лодка пустая. На середине озера. И тихо. Очень тихо. И кривое дерево видно с воды. А в лодке никого.
Я закончила сеанс.
Он открыл глаза . Сел, моргнул раз, другой, как щенок после дневного сна.
— А почему лодка пустая? — спросил он обычным своим голосом. — Мы с дедушкой ушли что ли, и лодку плохо привязали?
— Наверное — сказала я, подбирая слова.
В комнату зашла Ирина, мать Димки
- Мам, там озеро, и с одного берега видна колокольня. И дерево кривое, я знаю это дерево! Мы с папой когда ездим — я всегда ищу то самое место. Я его еще не нашел, но я его узнаю сразу. Там берег пологий, а трава щекочет ноги. И дедушка — он был добрый, но молчаливый. А его трость… Мам, ты не поверишь, у той трости ручка — змея с зелеными глазами. Я ее помню. Я ее никогда в этой жизни не видел, но я помню, как она пахнет — старым деревом и железом.
Ира смотрела на меня через стол, и я кивнула. Потом.
Мы встретились через несколько месяцев.
— Он утонул, — сказала я прямо, пока Ира помешивала остывший чай — В прошлой жизни его звали Антон. Ему было лет пять или шесть — года на два младше Димки сейчас. И он утонул в том самом озере. Лодка осталась пустой, потому что они с дедом не ушли
— Откуда ты знаешь? — Ира побелела.
— Детская память не придумывает смерти. Она ее прячет. Его подсознание дало образ пустой лодки, потому что психика ребенка не выдержала бы картинки тонущего себя. Но мальчик умер. И случилось это в возрасте, когда тело активно растет. Черепно-мозговая травма? Асфиксия? Любая насильственная остановка жизни в детстве — это астральный тормоз. Его душа помнит: «Я умер, когда был маленьким». И новое тело получает программу: «Рост запрещён, там опасно».
— И что же, он навсегда останется карликом? — голос Иры дрогнул.
—Нет, Ира он не останется маленьким он уже принял тот свой уход. Его душа прожила те моменты заново, тогда он был Антоном, а теперь — Димка. И озеро осталось в прошлом веке. В этой жизни его никто не тянет за ноги вниз.
— А никак. Не лечить. Не толкать. Просто однажды он найдет то кривое дерево. Или не найдет. И главное — когда ты перестанешь смотреть на его рост как на болезнь, твое спокойствие станет его разрешением на то, чтобы вытянуться. Дети растут от любви и безопасности. А не от уколов.
А я подумала: странное дело. Когда взрослый умирает — это трагедия. Когда ребенок умирает — это разрыв ткани мира. И дыра остается в пространстве. И в следующую жизнь душа входит, зажав этот холодный воздух в легких. И не может выдохнуть. И оттого не растёт тело.
Той же осенью Димка прибежал с рыбалки и крикнул с порога:
— Мам! Я почти нашел! То самое дерево, я его узнал, только оно теперь без одного сука. Но это оно!
Ира не стала спрашивать про лодку.
Я тоже не стала.
Пусть мальчик найдет сначала берег. А лодка пусть стоит на середине озера столько, сколько нужно. Не наше дело убирать оттуда весла. Наше — не бояться пустоты.
... Прошло много лет. Димка вырос под два метра, сам отец двоих детей. Рыбалку любит безумно.