Дачу открывали в мае. Двадцать лет подряд — в первые выходные месяца. Татьяна ехала одна: Сергей работал по субботам. Электричка до Кратова, потом двенадцать минут пешком по грунтовке. Сумка с рассадой в одной руке, рюкзак с инструментом за спиной, термос в боковом кармане.
Калитка стояла нараспашку. Замка не было — петли погнуты, будто дёргали рывком.
Татьяна остановилась на дорожке. Посмотрела на дом, потом на участок. Грядки вскопаны. Не ею. По правому ряду торчали колышки с бумажными этикетками: «огурцы», «томаты», «перец». Почерк чужой — размашистый, с длинными хвостами у букв.
Она обошла дом. Сарай открыт. Внутри — складной мангал, три алюминиевых стула, удочки у стены, ведро с углём. В углу — пакет с пустыми бутылками из-под пива.
***
Соседка Тамара Николаевна поливала смородину через забор. Увидела Татьяну, выпрямилась, отёрла ладони о фартук.
— О, Танюш! А я думала, вы в этом году раньше начали.
— Я впервые приехала. А тут всё вскопано.
Тамара Николаевна поджала губы. Помолчала. Потом сказала негромко:
— Оксана. Ещё с осени ездит. В октябре жила неделю с компанией — шашлыки до часу ночи. Я терпела, думала, вы разрешили. В апреле тоже приезжала. Три раза. Грядки вскопала, мангал завезла.
— Мы не разрешали, — сказала Татьяна. — Я не знала.
Она стояла посреди своего участка и смотрела на чужие колышки. Шесть соток. Яблоня, которую свекровь Людмила Ивановна посадила в девяносто четвёртом. Кусты крыжовника вдоль забора. Колодец. Дом щитовой, обшитый сайдингом. Два года назад Людмила Ивановна умерла. Дачу оставила Сергею и Татьяне. Квартиру-однушку на Мичурина — дочери Оксане. Всё по завещанию, нотариально.
Оксана тогда не спорила. Кивнула у нотариуса, подписала, получила ключи. А теперь — мангал, удочки и колышки.
***
Татьяна позвонила Сергею из беседки.
— Ты знал, что Оксана ездит сюда?
Пауза. Вздох.
— Она что-то говорила осенью. Мол, мангал негде ставить, двор маленький. Я сказал — заезжай, если надо.
— И мне не сказал.
— Тань, она моя сестра. Ну подумаешь — шашлыки пожарила...
— Замок сломан. Калитка нараспашку. Сарай забит чужим барахлом.
Сергей замолчал. Потом:
— Поговори с ней. Объясни.
Татьяна набрала Оксану.
— Оксана, ты пользуешься нашей дачей.
— Привет, Тань! Ну да, пару раз заехала. Чего ей пустовать зимой.
— Замок сломала.
— Он сам отвалился. Хлипкий был. Хочешь — денег за новый дам.
— Ты не спрашивала разрешения.
Голос в трубке стал жёстче.
— А чего спрашивать? Это мамина дача. Мама хотела, чтоб пользовались все. Не только вы.
— Мама оставила дачу нам. У нотариуса. Ты получила квартиру на Мичурина.
— Это другое! Квартира — это квартира. А дача — общая.
— Нет. Дача — тех, чьё имя в документе. Там моё имя и имя Сергея.
Оксана фыркнула.
— Понятно. Вот ты, значит, какая. Жадная.
— Нет. Я такая, которая не ломает чужие замки.
Гудки. Татьяна положила телефон на стол беседки и посмотрела на небо. Берёзы за забором чуть качались на ветру. Птица перелетела с ветки на крышу сарая.
***
В строительном на окраине Кратова Татьяна купила два замка. Врезной для калитки — с длинным язычком и двумя ключами. Амбарный для сарая — тяжёлый, с толстой дужкой.
Калитку чинила сама. Подтянула петли отвёрткой, заменила нижнюю доску — подходящая нашлась в сарае. Новый замок встал плотно. Щёлкнул. Два ключа легли в карман куртки.
Мангал, стулья и удочки сложила у забора. Позвонила соседскому Косте — тот ехал в город вечером и согласился завезти Оксане. Написала записку: «Ваши вещи. Забыли у нас».
Чужие грядки перекопала. Колышки выдернула, выбросила. Из сумки достала свою рассаду — двенадцать кустов «Бычьего сердца», которые везла в электричке на коленях. Посадила ровно, через сорок сантиметров, полила из колодца.
Когда солнце село за берёзами, Татьяна вскипятила чайник на газовой плитке. Налила в старую белую кружку с трещиной — ту самую, двадцатилетнюю, из которой пила ещё Людмила Ивановна. Вышла на крыльцо.
Тихо. Соловей за оврагом. Комар звенел у виска, но Татьяна не отмахнулась. Запах сырой земли и свежей зелени. Рассада стояла ровными рядами — тёмно-зелёная на чёрной земле.
***
Сергей приехал в следующие выходные. Увидел новый замок на калитке. Покрутил ключ, который Татьяна оставила под камнем у столба.
Вошёл. Огляделся. Сарай закрыт на амбарный замок. Грядки ровные, рассада принялась. На крыльце — термос и две кружки.
— Тань, а для Оксаны ключ сделала?
— Нет.
— Обидится.
— Пусть.
Он стоял на дорожке — большой, нескладный, с пакетом продуктов в руке. Добрый, но бесхребетный. Всю жизнь не спорил — ни с матерью, ни с сестрой. «Она же родня». «Она же не со зла». «Подумаешь, мелочь».
— Сядь, — сказала Татьяна.
Сергей сел на крыльцо. Она налила ему чай.
— Два ключа. Мой и твой. Третьего нет. Хочешь — объясни ей сам. Не хочешь — я уже объяснила.
Он отпил. Посмотрел на грядки, на яблоню, на вечернее небо.
— Ладно.
Негромкое «ладно». Не радостное. Не злое. Признание: жена поставила границу, и граница стоит.
Татьяна допила чай. Поставила кружку на перила крыльца.
Два ключа. Два — и точка.