Полина просыпалась в шесть. Каждое воскресенье — в шесть. Будильник не ставила, тело помнило само. Ноги на пол, тапочки, фартук с гвоздика в коридоре. На кухню.
Борщ занимал три часа. Свёкла, капуста, картошка, зажарка, мясо — говяжья грудинка, которую Полина покупала на рынке в пятницу, потому что в «Магните» грудинка жёсткая. Потом второе: курица с картофелем или тефтели в сметанном соусе. Два салата — оливье и что-нибудь овощное. Пирог с капустой. Компот из сухофруктов.
К часу дня стол накрыт на семерых. Свекровь Клавдия Тихоновна. Золовка Вера с мужем Сашей. Племянник Максим — шестнадцать лет, ест за двоих. Геннадий. Полина. И место для дочки Алины — если приедет из общежития.
Пять лет. Двести шестьдесят воскресений. Тысяча восемьсот двадцать часов у плиты.
***
В это воскресенье всё шло как обычно. Клавдия Тихоновна пришла в двенадцать сорок пять. Сняла плащ, надела гостевые тапки. Прошла на кухню, подняла крышку кастрюли, понюхала.
— Свёклу опять целиком варила? Резать надо, цвет ярче выходит.
— Здравствуйте, Клавдия Тихоновна.
Свекровь не ответила. Она никогда не здоровалась первой.
Сели за стол. Геннадий разливал борщ. Максим тянулся через стол за хлебом. Вера рассказывала про потолки в ванной. Полина подавала, меняла тарелки, уносила пустые.
Клавдия Тихоновна попробовала борщ. Отложила ложку.
— Пересолила.
Стол притих. Полина стояла с половником в руке.
— У Зои невестка хотя бы вкусно варит. Если уж не убирает каждый день — так хоть поесть прилично готовит.
Вера опустила глаза. Саша уткнулся в тарелку. Геннадий сказал «ну мам» и потянулся за добавкой. Максим жевал.
***
Полина поставила половник на подставку. Сняла фартук, повесила на спинку стула. Вышла из кухни.
— Поль, ты куда? — Геннадий обернулся.
Она не ответила. Закрыла дверь спальни. Легла на покрывало, не разуваясь. Потолок белый, трещина от угла к люстре. За стеной — голоса, звон ложек.
Клавдия Тихоновна — громко, не стесняясь:
— Ну вот. Опять нежности. Правду скажи — обижаются. В наше время свекрови-то пожёстче были, и ничего, терпели.
Вера — тише:
— Мам, может, хватит?
— Что хватит? Я ей добра желаю. Учу. А она — в спальню.
Геннадий постучал через двадцать минут.
— Поль, выходи. Мать не хотела обидеть.
— Не надо, — сказала Полина в потолок.
— Что не надо?
— Ничего не надо. Ешьте.
Гости уехали в четыре. Грязная посуда осталась на столе — четырнадцать тарелок, семь стаканов, кастрюля, форма от пирога. Полина вымыла всё в семь вечера, когда захотела чаю и не нашла чистой кружки.
***
В пятницу Полина не пошла на рынок.
В субботу Геннадий открыл холодильник. Закрыл. Открыл снова, будто грудинка могла появиться за пять секунд.
— А мяса нет?
— Нет.
— Завтра что готовим?
— Ничего.
Он моргнул. Повернулся к жене. Она сидела за столом, пила чай с печеньем.
— В смысле — ничего?
— Завтра воскресного обеда не будет.
— А мать? Она к часу приедет.
— Позвони. Скажи — не приезжать.
Геннадий стоял в проёме кухни — большой, растерянный. Руки по швам, как у мальчика, которому сказали, что каникулы отменили.
— Полина...
— Гена. Пять лет. Каждое воскресенье. Семь часов готовки. Три с половиной тысячи продуктов из моей зарплаты. Твоя мать ни разу не сказала «спасибо». Ни одного раза за двести шестьдесят обедов.
— Ну она такая...
— Пусть будет такая. У себя дома.
***
В воскресенье Полина проснулась в девять. Сварила кофе. Достала овсяное печенье из жестяной банки. Включила телевизор — передача про Черногорию, синее море, белые яхты.
Телефон зазвонил в десять. Клавдия Тихоновна.
— Полина, мы во сколько?
— Клавдия Тихоновна, обеда сегодня не будет.
Три секунды тишины. Пять.
— Это как?
— Я больше не готовлю воскресные обеды.
— Ты болеешь?
— Нет.
— Тогда в чём дело?
Полина отпила кофе. Горячий, с молоком, в любимой кружке с облупившимся цветком.
— Дело в том, что борщ был нормальный. И в прошлое воскресенье нормальный. И все двести шестьдесят раз до этого.
Свекровь бросила трубку. Гудки.
Геннадий вышел на кухню. Посмотрел на жену, на пустую плиту, на чистый стол.
— Она обидится.
— Я тоже обиделась. Пять лет обижалась. Теперь её очередь.
Он сел. Взял печенье из банки. Пожевал.
— И что теперь будет?
— Теперь воскресенье — мой выходной. Как и положено.
***
Вечером позвонила Алина.
— Мам, бабушка звонила. Говорит, ты заболела, обед отменила.
— Не заболела. Перестала готовить для тех, кому всё равно.
Алина помолчала. Потом тихо:
— Давно пора, мам.
В следующее воскресенье Полина проснулась в девять. Не в шесть. Тело ещё помнило, но она перевернулась на бок и полежала — просто так, без цели.
Потом встала, сварила кофе, намазала тост маслом и джемом. Села у окна. За стеклом — двор, качели, голуби на козырьке подъезда. Тихое утро. Никакого борща, никакой грудинки, никакой свекрови в двенадцать сорок пять.
В час дня Полина пошла в кино. Одна. Комедия, дневной сеанс, полупустой зал. Билет стоил триста рублей. Попкорн — двести. Итого пятьсот.
Воскресный обед на семерых обходился в три с половиной тысячи и семь часов жизни. Чистая плита, чистый стол, чистое воскресенье.